Vita brevis ars longa

Короткая июньская ночь заканчивалась. Где-то далеко, еле слышно, ещё куковала кукушка, только и смолкавшая, что на несколько часов после восхода солнца, а ещё дальше шёл поезд, и звук еле доносился с порывами ветра. Ганнибал лежал, прислушиваясь к ранним утренним звукам, таким свежим и чистым, какие они бывают только в начале лета. День, который только начался, представлялся ему чем-то вроде огромной белой пустоты, сияющей и гладкой, сквозь которую прорастают цвета и запахи. Солнечные лучи касались постели, и тёмно-лиловый шёлк под ними согревался, блестел, отливал багровым в крупных складках. Ганнибал провёл рукой по ткани, расправляя её, выравнивая. Спокойствие, такое хрупкое, царило вокруг, и мир тоже был погружён в дремоту. Тихо, чтобы не спугнуть эту безмятежность, он отбросил одеяло, так что солнечное тепло коснулось обнажённой кожи, и встал. Впереди был целый день, бесконечное время, принадлежащее ему. В ванной было ещё светлее — лучи падали сквозь широкое окно, отражались в белом фарфоре, нестерпимым блеском поджигали хром и сталь. И во всю стену раскинулось зеркало, вобравшее в свою глубину весь покой и нерушимость этого мгновения. Движения Ганнибала стали ещё осторожней. Шаг, второй — и он оказался перед блестящей поверхностью, отразился в ней целиком, встрёпанный и голый, как после изгнания из рая. Взгляд его оббежал собственное тело, как будто оно принадлежало кому-то другому — пристально, внимательно, осторожно. Кожа на ногах, сухая, несмотря на все усилия, всё-таки выглядела неплохо, да и пальцы не скрутила подагра. Живот, благодаря постоянным упражнениям, был подтянутым, но вот соски чуть опустились, и волосы на груди поседели; волосы в паху он укорачивал, так член и мошонка выглядели аккуратней. И шрамы, много шрамов — на животе, спине, руках; кое-какими Ганнибал гордился, другие же ненавидел. Так он стоял, в солнечном июньском утре, глядя на себя. Он жив, он жив до сих пор, несмотря на все шрамы и морщины. Перед ним целый день, и он не упустит ни одной его секунды. — Почему ты так рано проснулся? В зеркале, за его спиной, появилось ещё одно отражение. Уилл, такой же обнажённый, подошёл к нему, прижался к спине, зевнул: — Я увидел, что тебя нет, и пошёл искать тебя. Ганнибал погладил его по предплечью, по гладкой, почти лишённой волос коже. Запах Уилла как будто выцвел, уступая место собственному запаху Ганнибала. — Я с тобой. Взгляд Уилла поймал взгляд Ганнибала в зеркале, задержался на мгновение и дрогнул, сместился. Теперь он смотрел туда же — скользил по их телам, прижавшимся друг к другу так тесно, вбирал оттенки и линии, разницу и подобие, видел то, что Ганнибал хотел скрыть, и то, что выставлял с гордостью. — Не надо, — прошептал Ганнибал, не оборачиваясь. — Не надо, Уилл. В ответ тот лишь коснулся губами его шеи, затылка, плеча, но не отвёл взгляд. — Что ты видишь, Ганнибал? — Старость. — Что ты чувствуешь по этому поводу? Тысячи раз Ганнибал сам задавал этот вопрос; десятки раз слышал его от других. Сейчас он стоял и боялся обернуться, боялся оторваться от отражения Уилла в гладком стекле. — Ты же знаешь. — Я хочу услышать от тебя. — Хорошо. — Ганнибал двинул плечами, но Уилл не отстранился, лишь прижался крепче. — Во мне всё ещё живёт страх, боль и разочарование, но они с каждым днём уходят всё дальше, растворяясь в понимании и принятии. Уилл разомкнул объятия, шагнул в сторону, и теперь они отражались рядом; такие похожие, такие бесконечно далёкие. Ганнибалу показалось, что контуры тела Уилла дрожат, расплываются, и он зажмурился, потом снова открыл глаза. — Ганнибал. — Голос его был всё ещё хрипловатым, сонным. — Прости, я буду говорить, как в плохих романах. Мы будем стареть вместе, рука об руку. У нас много-много утр, когда мы будем просыпаться вместе, и я буду с тобой, пусть даже ты забудешь моё имя, пусть даже ты не сможешь ходить или есть самостоятельно. А если я умру первым, что же, так только лучше. Я буду с тобой до самого конца. Уилл говорил, и его слова отражались эхом от стен, бились о грудь Ганнибала, и сердце в ней убыстряло свой ритм. — Это всего лишь тело, Ганнибал. То, что можно съесть или искалечить, как ты убиваешь и калечишь других, как мы вместе убивали. Всего лишь плоть. — Всего лишь плоть, — отозвался он. — Ты сказал мне когда-то, что уничтожил разницу между нами. Знаешь, Ганнибал, иногда я тоже так думаю. Ганнибал закрыл глаза. Рука Уилла коснулась его руки, обещая поддержку, безмолвно скрепляя их союз, поддерживая и утешая. Призрачное, невесомое касание, скорей память о нём, чем действие. И он не мог обернуться, потому что боялся увидеть за своей спиной лишь пустоту. — Что мы будем делать сегодня? — спросил он, не открывая глаз, и услышал, что Уилл рассмеялся. — Не всё ли равно? У нас впереди целая вечность.