Ответы

В мире существует миллион одна разновидность забытого: забытые вещи, забытые мысли, забытые здания и забытые люди. В мире существует миллион одна брошенная вещь: брошенные люди, брошенные вещи, брошенные здания. В мире существует миллион одна сломанная вещь: сломанные окна, сломанные руки, сломанные души. Изуродованный человек делает бездумные шаги по сломанному, покрытому сеткой трещин полу, и тяжелый, стальной звук от тяжелых сапог заполняет коридор. Гулко. Медленно. Бам. Бам. Бам. В мире есть миллион и один сломанный человек. Он не был брошенным. Не был сломленным. Ему не разбили сердце и не выкинули на помойку — нет. Он не был таким. Он был чем-то средним между тремя сущностями человеческого бытия — рождением, жизнью и смертью. Он был чем-то большим, чем просто человек. Меньшим, чем просто живое. Бам. Бам. Бам. Тяжелые шаги по пустым коридорам — медленные, отчетливые, набат и марш повешенных. Что-то битое, хрупкое, словно стекло, хрустит под подошвами ботинок, звук шагов по полу бьет гулко, глубоко, напоминая сердцебиение — будто бы здание было живым, будто бы дышало, имело свою волю. Это не так. Не имело. Но в нем жили. Существовали. Бились. Сражались. Ненавидели. Убивали. Мы жили. Мы спали. Мы ломали. Мы убивали. Звенит песня внутри, хрустит крошевом на зубах, под ногами, и острые когти оставляют следы на стене. Почти звериные, почти болезненные. Хруст звучит отчетливо. Человек выламывает сухие губы в сардонической усмешке, сплевывает крошево на пол, смазывает его сапогом. Коридоры тихи и пустынны. В коридорах отчетливо пахнет смертью и тленом. Стоит присмотреться, и ты увидишь торчащие из-за углов выломки ребер с кусками гниющей плоти, свисающих с них, кишащих живым — червями, белесыми, похожими на зубы зверя. Из пустых глазниц деформированных, гниющих лиц, смотрит ужас. Гнилостный запах смерти. Человек улыбается. Человек вдыхает его полной грудью — настолько, насколько это возможно. Мир перед глазами человека — падаль, которая мягко скользит под ногами, белые черви, ощерившиеся клыками чужие кости и пение, пение, пение. Собственный смех звучит гулом, упоением, удовлетворением. Он резонирует с шумом песни в голове, с тишиной мертвых, павших, обезумевших. Человек идет по коридору. Человек смеется. Заканчивается сломанный коридор — и он видит сломанных людей. Измученных. Бледных. Теплых. В их жилах — чистая, незапятнанная Песней кровь. Человек улыбается. Смотрит на сжавшегося в углу человечка — такого маленького, беззащитного сейчас. А когда-то был гордым. Когда-то был яростным. Когда-то был яростным. Когда-то. Давным-давно, наверное. - При-ве-е-т, - Тянет человек, глядя в чужие глаза. Острые когти впиваются в чужое обнаженное плечо — с силой, со злобой и безумием. Кровь на бледной коже пахнет чистотой и чем-то сладковатым. Когти скользят ниже, оставляя глубокие борозды, - Скучал?~ Ему не отвечают — лишь тихо-тихо скулят от боли. Человек хмыкает. - Молчишь? Прости-прости, - когти разрывают чужую плоть слишком легко, слишком просто — горячий нож по маслу. Чужие мышцы остаются на них кусками — и пленник скулит громче. Что-то внутри него разливается теплом, песня в голове звучит сильнее. Он проводит языком по ним, слизывает кровь, чувствует привычный сладковатый привкус в глотке. - Я забыл, что у тебя нет языка. Он улыбается. В мире есть сломанные люди. Сломанные вещи. Иногда - сломанные герои. Хоук не был сломанным. Он был чем-то выше. Сладость на языке отчетливо отдает вкусом крови.