Ответы

Люди молчат. Люди смотрят. Людям интересно. Жадная и голодная шакалья стая, готовая разорвать из интереса — даже несмотря на то, что это их только что убивали, загоняли как скот, тащили на убой. Типичный высший свет — пир во время чумы, поиск развлечений во время кунарийской атаки. Гаррет чувствует их взгляды — такие, словно бы он сейчас был жертвой, преданной на заклание. Надеются, что убив одного, успокоятся? Глупо. Очень глупо. Они будут вырезать. Очищать. Искать новую добычу с яростью и упертостью тех, кто подчинен единой воле,. Для них Киркволл — грязь. Рассадник всего самого мерзкого, что может быть. Андрастианство, ложь, воровство, интриги, свобода мыслей. Все это — противно воле Кун. Они будут это истреблять. Он знает это. Многие знают это. Но почему-то слепо надеются, что, вкусив крови добровольной жертвы, орда отступит, схлынет, бросит верхушки, предоставит их самим себе, будто и не было ничего. Шакалы. Падальщики. Эти взгляды разрывают на части, режут без ножа, вскрывают кожу, забираются под плоть, ломая кости. Мерзко. Словно кто-то копошится внутри, выворачивая наизнанку. Глупцы. Не осознают еще в полной мере, что его жизнь — единственно, что пока еще держит кунари на поводке. Пока он сражается — они могут дышать свободно. Пока он может держать оборону — для них не все еще потеряно. Ему, в общем-то, плевать на всю эту знатную свору; плевать на титулованных особ и церковных сестер, плевать на поющих Песнь Света едва ли не впервые в жизни аристократишек — но ему не плевать на город. На тех, кто страдает вне стен, на тех, кто прошел с ним огонь, воду и боль. Ему не плевать на своих друзей — и поэтому он все еще держится, тщетно пытаясь заставить себя не падать. Держаться на ногах. Катастрофически не хватает сил — даже на простое заклинание. Катастрофически. Хоук медленно сглатывает ставшую моментально вязкой слюну, поднимает посох, гладя на молчаливо приближающуюся к нему фигуру Аришока. Неотвратимую, спокойную и уверенную в своих силах фигуру, кажется, напоминающую саму смерть в обличи противника. Если таким будет его конец — то он даже представить себе не может, сколько прольется по улицам Киркволла крови: город в ней утонет, захлебнется, потеряется, и багровыми реками будет ознаменован новый рабский путь для города Цепей, некогда бывшего свободным. Хоук щурится. Мерзкое ощущение собственного бессилия накатывает, словно волна. Противник близко — их отделяет расстояние чужого меча — плюс пара шагов. Значит ли это, что сейчас прольется его кровь?... Он не был готов принять смерть. Не был! Признать поражение. Отказаться от битвы. Оставить свою разношерстную компанию на растерзание шакалью и кунари. Догадка пронзает неожиданно, вместе с осознанием ситуации: у него нет лириума, нет сил, нет возможности сделать хоть что-то, он на ногах едва стоит, и все же, у него есть то, чего никто не сможет отнять, пока он жив. Кровь. Слово даже в мыслях звучит словно бы горько. Магия крови — оружие опасное в неверных руках. Он интересовался теорией раньше, но никогда не думал, что ему придется применять это на практике, да и стоило ли? Можно попытаться отбиться просто-напросто посохом. Можно не рисковать. Можно попытаться оттянуть момент до тех пор, пока он снова не сможет почувствовать Тень кончиками пальцев. Он едва успевает отскочить, ощутимо ударяясь лопатками о каменную колонну, тихо шипя — чужой тесак прошелся по руке, оставив глубокую, неприятную борозду, обжигающую свежей болью и обещанием крайне долгого заживления — если, конечно, он выживет. Кровь. Она льет по руке, капает на каменный пол. Гаррет сжимает зубы. Он не готов был расставаться с жизнью в битве, которой не он стал причиной, за бессмысленные чужие грехи — он просто хотел защитить то, что ему дорого. Он хмыкает, собирает пальцами с пола капли, выдыхает, и мажет ими по предплечью — близко к ране. Якорь и фиксация. Добровольная жертва не должна принести проблемы. Змеей увернувшись от очередного удара, он выдыхает и прислушивается к собственным ощущениям. Давай. В каждом человеке это есть. В каждом есть зверь — тот самый, что питается гневом. Пробуди его. Приручи его. Заставь его служить тебе. Заставь того зверя, что впивается клыками, похожими на тупые ножи, прямо в сердце, работать на тебя. Заставь монстра, когтями скребущего вниз вдоль позвоночника — как ржавыми гвоздями по железу, - вырваться наружу. Давай. Гаррет медленно поднимает посох, глядя на Аришока. Оборачивается, высматривая в толпе лиц тех, что принадлежат друзьям. Усмехается — едко, остервенело, - и резко всаживает острие себе в живот. Зверь, тот самый, неприрученный, необузданный, скалится, стремится вверх, скользит языком по легким, оставляет борозды где-то на ключицах, впивается зубами в глотку — и вырывается наружу. В каждом человеке живет страшный монстр, готовый вырваться наружу, алчущий и ждущий своего момента. Монстры иногда вырываются. Гаррет практически скалится. Его глаза горят алым.