Семейный склеп

На похоронах Сьюзен не плачет. Плачет мать, и Сьюзен придерживает ее за локоть, чтобы та не упала. Кончиками пальцев она успокаивающе гладит мать по руке, хотя и понимает, что сквозь пальто легкое прикосновение не ощущается. Дождь не идет, несмотря на нависшие в небе тучи, и отстраненно, рассеянно Сьюзен отмечает, что он не испортит прическу и дорогое платье. Сначала в землю опускают гроб Питера, и сердце Сьюзен сжимается. Он был старшим — жилетка, крепкое плечо, на которое всегда можно опереться. И на которое опирались — и родители, и брат, и сестры. Без Питера Сьюзен остается одна, и ей страшно. Так страшно ей было много лет назад и далеко отсюда. До дома профессора Керка отзвуки войны доносились лишь по радио, которое каждый вечер включал Питер, надеясь (или страшась) услышать новости об отце. Люси закутывалась в одеяло и, — нет, не плакала, но Сьюзен готова была поклясться, что по утрам глаза ее опухали от слез. Сьюзен слишком рано пришлось повзрослеть, чтобы в те страшные дни заменять Люси и братьям мать. Потом наступает очередь Эдмунда. Сьюзен вспоминает его нахмуренные брови. Упрямо поджатые губы, вечно растрепанные, как после драки, волосы. Когда ему не удалось сбежать на фронт, Сьюзен радовалась. Не то чтобы она верила, будто у Эдмунда это получится, нет. В конце концов, он был младше. Сколько бы ни повторял, что по меркам Нарнии ему должно стукнуть уже около тридцати. И все равно какая-то часть Сьюзен не переставала бояться. — В Нарнии я был королем! — яростно выкрикивал Эдмунд. — Был, — холодно подчеркивает Сьюзен. Она не знала, как донести до Эдмунда, что достаточно переживала за них с Питером в Нарнии. Что в Англии братья нужны ей всего лишь живыми и невредимыми. Если Нарния вообще существовала. Ее забота его не уберегла. Последней хоронят Люси. Сьюзен с шумом втягивает воздух через ноздри. Рыдание рождается где-то в горле, но Сьюзен душит его в себе. Плакать на похоронах она не будет, нет. В другое время — дома, одна, уткнувшись в подушку. Не на торжественной церемонии. И Сьюзен сжимает локоть матери крепче. — Я хотела бы, чтобы все было иначе, — едва слышно шепчет Сьюзен. А спустя десять минут предлагает родственникам чай в кухне. Следующие несколько дней в доме все остается по-прежнему. Разве что Сьюзен меняет черное торжественное платье на более скромный свитер и строгую юбку, которую носила еще в школе — если приглядеться, она окажется темно-серой, но приглядываться некому, а на новую денег нет. Привыкшая распускать густые волосы по плечам, теперь она убирает их в тугой пучок и приглаживает выбившиеся пряди, прежде чем постучаться в комнату матери, сообщая, что обед готов. Комнаты сестры и братьев Сьюзен обходит стороной так, чтобы не дай Бог не замедлиться у двери ни на секунду. Как будто, если задержаться, можно забыться и по привычке зайти к ним. Пару раз Сьюзен даже чувствует сквозняк из-под двери в комнату Эдмунда. Как будто кто-то забыл закрыть окно, хотя Сьюзен точно помнит, как захлопывала все окна в пустующих спальнях. Она предпочитает не думать об этом лишний раз. Спустя полгода мать решается. Ключом она отпирает двери, раскрывает настежь и не терпящим возражений суровым тоном (который, Сьюзен не сомневается, она репетировала накануне в собственной спальне) отдает распоряжения насчет вещей. Суровость — всего лишь необходимая мера, не более. Сьюзен инстинктивно выпрямляется и хочет быть такой, как мать. В общем и целом, она давным-давно уже ближе к ней, чем к девочкам своего возраста. Тогда они складывают вещи — учебники Питера, марки Эдмунда, рисунки Люси, по-детски яркие, наивные и фантастические, но дорогие сердцу — в коробки. В мебели нет ничего памятного, да и сама по себе она ничего особенного не представляет: обыкновенные кровати, тумбочки, письменные столы, жесткие неудобные стулья. Люси никогда их не любила: предпочитала раскладывать на полу вышитые подушки («Лу, но ведь вышивка!..» умоляющим тоном), садиться прямо на них, скрестив по-турецки ноги и заявлять, что, когда она была королевой Нарнии, ей это позволялось. Сьюзен не возражала. В основном, потому, что любила младшую сестру и не умела ей отказывать. Еще потому, что не помнила никакой Нарнии. Отец настаивает на том, что эту мебель надо продать или отдать знакомым; мать не настаивает ни на чем, но нижняя губа у нее заметно подрагивает, а пальцы сжимаются в кулак. И комнаты снова запирают на ключ. А потом Сьюзен переезжает. Его зовут Тайлер, и он хороший человек. Сьюзен настолько часто повторяет эту характеристику — «Да, мама, он хороший человек... пап, он правда хороший человек...», родителям, подругам (скорее приятельницам) и предшествующим ему ухажерам, которые не желают мириться с поражением, — что сама начинает к ней привыкать. Наконец, на исходе дня, до которого Тайлер дал ей время раздумывать над предложением, она произносит «Да» и, коротко целуя его в губы, думает, что он хороший человек. О переезде в Америку задумывается впервые тоже она. Склоняя голову — время траура проходит, и можно подобрать волосы ярко-голубой лентой — на плечо Тайлеру, Сьюзен осматривает, будто впервые в жизни, гостиную семьи Пэвенси и внезапно понимает, что не хочет здесь жить. Ни здесь, ни у Тайлера, ни в любом другом лондонском доме, который неизменно будет напоминать ей о том, что наверху есть три пустующие комнаты. Точно такие же, как здесь. Сьюзен ежится, и Тайлер без лишних напоминаний обнимает ее, притягивая к себе. — Все хорошо, — с улыбкой произносит он. Сьюзен улыбается в ответ — исключительно для вида. В конце концов, не в Америку ли бегут те, кому нет больше места на родине? Сьюзен убеждает себя, что не бежит, но порой на лестничной площадке ей мерещится чья-то негромкая поступь, и тогда она ускоряет шаг. Тогда поднятый давным-давно отцом вопрос о продаже мебели возвращается, как призрак, следующий за ними по пятам многие годы. Вместо мебели они продают дом — раз Сьюзен съезжает в Америку, двум пожилым людям нет в нем надобности. — Разве что нянчить внуков, — смеется мать и отворачивается, чтобы Сьюзен не увидела набежавшие на глаза в ту же минуту слезы. Подходящую квартиру — тесную для четырех детей, но устраивающую пару в возрасте — они находят довольно быстро и мало что оставляют из вещей. Одна спальня и одна гостевая комната: для Сьюзен и Тайлера, переночевать после свадьбы и уплыть на утреннем пароходе в Америку. — Мы будем писать, — обещает мать. — Нет уж, приезжайте сами, — настаивает Сьюзен. Родители так и не перестают носить траурный черный; Сьюзен набрасывает синий пиджак Тайлера поверх ярко-красного платья с цветастым узором. По дороге у них остается время, и Сьюзен делает крюк, чтобы в последний раз взглянуть на дом, где провела свое детство и юность. С улицы не создается впечатления, будто он заброшен, наоборот, кажется, что в окнах вот-вот зажгутся огни, раздадутся детские голоса, а кто-то задернет шторы. Сьюзен даже в самом деле мерещится, что на втором этаже — прямо там, где были комнаты сестры и братьев, — загорается свет. — Чем быстрее мы уедем, тем лучше, — бормочет себе под нос и тянет за рукав Тайлера. Он не возражает. Тайлер никогда не возражает. В первое время им приходится тесниться, но это ничего, решает Сьюзен. Вчетвером бывало и теснее, а их только двое — и разве с милым рай не в шалаше? Новоприобретенная квартира мало смахивает на шалаш. Сьюзен решается ее улучшить, свить самое уютное гнездышко на свете и верит, что со временем — крупица за крупицей — ей это удастся. Зато стены нового дома не хранят воспоминаний, равно как и улицы, на которые Сьюзен выходит каждое утро. С ролью хозяйки домашнего очага свыкнуться проще, чем кажется, да и примеряет ее Сьюзен на себя не впервые. — Когда мы были детьми и гостили во время войны у профессора Керка, друга семьи... — начинает Сьюзен рассказывать вернувшемуся с работы Тайлеру и запинается. На самом деле она не помнит, что было у профессора Керка. Помнит, как бомбили Лондон, как мать изо всех сил старалась не плакать, поправляя на одежде детей бирки и провожая их на вокзале, как строги были правила проживания в особняке, таком чужом и огромном. Помнит, как Люси впервые нашла платяной шкаф. А потом — как все они вчетвером вывалились из этого шкафа к ногам самого профессора Керка... ...Они говорили о Нарнии — все, и Питер, и Эдмунд, и Люси. Так называлась волшебная страна, где они побывали («И ты, Сьюзен, тоже!», — терпеливо напоминал Питер), населенная кентаврами, фавнами, дриадами, говорящими бобрами и лошадьми... и Аслан, конечно же, Аслан! И мы там были королями и королевами, о Сьюзен Великодушная! Сьюзен не помнила, как ее короновали. Не помнила, как был распался надвое Каменный Стол, как они одолели Белую Колдунью — только одну постоянную тревогу за их жизнь. С годами ей приходится смириться с тем, что это чувство не исчезнет. А потом это повторилось на вокзале, прямо на перроне перед подходящим поездом. Сьюзен решила, что упала в обморок. Видимо, что-то случилось, и она потеряла сознание. И тогда чувство тревоги и странного беспокойства, которое, казалось, почти исчезло, появилось вновь. В ответ на фантазии братьев и сестры приходилось улыбаться. Сьюзен поддакивала с видимой легкостью, будто в самом деле была там — в Нарнии? а существует ли Нарния? — с ними, и, когда пришло время взрослеть, они ее не поняли. Они решили, что она предала Нарнию, — королева, которая совершенно не знала своей страны. — Время игр прошло, — холодно отрезала Сьюзен. Питер принял ее сторону. Пришлось принять — он был старше. У него впереди были университет, работа, семья — все то, о чем не хотели пока слышать Эдмунд с Люси, то, от чего сбегали в Нарнию. Сьюзен надеялась, что настанет и их черед повзрослеть. Питер понимал это, но оглядывался на младших брата и сестру с невыразимой тоской во взгляде — такой, что в душе зарождались сомнения. Сьюзен сверялась с критерием правильности и приходила к выводу, что так и должно быть. Вероятно, Питер этого не понимал, но поймет, поймет... Не успел. Когда Люси заговорила о том, что Юстэс, их родной кузен Юстэс побывал в Нарнии тоже, Сьюзен испугалась. И не на шутку разозлилась — решив, что Люси с Эдмундом заразили его своими играми. Война закончилась. Сьюзен никогда больше не хотела бояться за них, никогда. Люси, с восторгом рассказывающая о плавании «Покорителя Зари», этого не понимала. — Это уже не смешно, — ответила Сьюзен, сдерживая себя, чтобы не повысить ненароком голос. — Когда вы с Эдмундом наконец повзрослеете? Она многое бы отдала, чтобы забрать назад эти слова. Еженощное прокручивание их перед сном и воспоминания о том, как исказилось болью лицо Люси, только лишний раз сыпали соль на раны. После похорон стало легче — ненамного, но легче. И становилось день ото дня, может, потому, что время в самом деле лечит, а может, потому, что девичья память коротка. Сьюзен хотела помнить лишь светлое. Вероятно, поэтому и не помнила Нарнию. Подпись карандашом на одном из увезенных в Америку рисунков Люси — единственное напоминание о волшебной стране, которое ей остается. Сьюзен хочет повесить их в гостиной, но потом передумывает и оставляет стены голыми. Со временем черно-белые семейные снимки закроют белизну стен, книжные полки вырастут громоздкими, как все здания в Америке, сооружениями. Нарнии не остается места — даже ее названию, и годы стирают его из памяти Сьюзен прежде, чем она успевает себе признаться, что любые упоминания о ней ее пугают... ...Иногда ей снятся фавны. Они не похожи на мифических существ из сказок и легенд, в их глазах поблескивают злые огоньки, а дриады, которых они кружат в танце, с усталыми охами падают замертво на траву. Иногда ей снятся русалки, но, приблизившись к ним, Сьюзен понимает, что глаза их поблекли давным-давно, зато зубы острее, чем у акул. Иногда ей снится колдунья. Укрытая белоснежными одеждами, она молчит и выглядит скорее жалко, чем угрожающе, ведь мир вокруг гораздо страшнее замерзшей властительницы зимы. Сны выглядят смутно знакомыми, будто Сьюзен там уже была, но задерживаются в памяти ненадолго. Не настолько, чтобы успеть придать им значение. Дочь они с Тайлером решают назвать Одри. Имя лаконичное и изящное и нравится им обоим. Тайлер успевает придумать с десяток глупых, но умиляющих стихотворений с «Одри», а Сьюзен одаряет его нежным поцелуем в щеку. Стихи ей не нравятся, но нравится забота Тайлера. Когда дочь рождается, Сьюзен понимает, что ее имя — Люси. Тайлеру она сообщает об этом не терпящим возражений тоном, когда уже слишком поздно что-то менять, и тот — нет, не обижается. Не понимает. Он замирает на пороге больничной палаты с букетом гвоздик — купил на углу перед роддомом, — мнется, не решаясь после таких приветственных слов войти внутрь. Если бы он ушел, Сьюзен, слишком увлеченная дочерью, вряд ли бы заметила. В два года Люси начинает говорить. Первым ее словом становится ее собственное имя. В три года Люси берет в руки карандаши, а в четыре среди испещренной неровными разноцветными пятнами и линиями бумаги появляются — по-детски яркие и наивные — портреты. Один из них кажется смутно знакомым. — Кто это? — Сьюзен не без любопытства показывает на рисунок. — Фавн, — безмятежно отзывается Люси. Сьюзен вздрагивает, но ничего не отвечает. В шесть лет Люси идет в школу. Сьюзен не плачет лишь потому, что тушь может потечь, и вместо этого аккуратно поправляет свое нежно-бежевое фланелевое платье, в котором провожает дочь. Она помнит, как много лет назад провожала так младшую сестру, и от этого становится еще больнее. Сьюзен обещает себе, что на этот раз она будет оберегать Люси лучше. На этот раз она ее не отпустит. В семь лет Люси возвращается из школы раньше обычного и, подкравшись сзади к сидящей в кресле матери, обвивает ее за шею. — Осторожно с ожерельем, это настоящий жемчуг, — рассеянно говорит Сьюзен и гладит ее по волосам. — Ты сегодня рано... Что-то случилось? Люси мотает головой, и от этого одна из ее косичек, и без того растрепанная, расплетается полностью. — Мама, — после непродолжительной паузы заговаривает она. — А ты была в Нарнии? Тетя Люси сказала, что ты была в Нарнии. На плечо внезапно опускается ладонь. Сьюзен не успевает ответить.