Эффект «человеческой свечи»

      Ночь, непроницаемым полотном окутавшая Сунагагуре, казалась бы Сакуре незабываемо красивой – с иссиня-чёрным холстом небосвода, усыпанным звёздами, с таинственным шорохом песка, путающимся в волосах, с раскалённой, обжигающей пыльной дымкой, нависшей над песчаными барханами – если бы не навевала стойкую тяжесть скулящего внутри одиночества. Пустынная топь и палящее солнце безвозвратно выжгло всю зелень в радиусе десятков тысяч километров, подвело смертельный итог ослабевшей и чахлой, иссушенной беспощадной жарой природе. Тонкая девичья суть, бережно взращённая и воспитанная под зелёным куполом щедрой листвы и трав, колет под рёбрами тоской по оставшемуся вдалеке дому. Раньше этого чувства не было: пока Гаара не женился на своей работе, куноичи никогда не скорбела от недостатка внимания.       Вымотанная и обеспокоенная, осторожно ступающая по покрытым пылью дорожкам, Сакура остро ощущает, как темнота впитывается в её тело, заползает в глаза, в рот, а в ушах стоит гул зияющей тишины. Её ноги исколоты о шипы кустарников и обожжены чакрой, едва волочат изнеможённое тело, и когда вдалеке виднеется проблеск спасительного света, лицо девушки само по себе смягчается вялой улыбкой. Сегодня Кадзекаге работает дома. Удивительно, что он не остался допоздна в кабинете, как делает это обычно. Сакура возвращается с миссии на два дня раньше обещанного, и молодой человек, вероятно, её не ждёт. В их спальне всё ещё горит свет: никчёмно-блёклый и неясный, тусклым отблеском являет круглое окошко, сияет на тёмном фоне здания крошечной жёлтой точкой.       Сакура переступает порог скромной обители и ей кажется, что она оказывается в холодном, облицованном глиной склепе. Непроницаемый мрак. Ни намёка на залитый серебряным сиянием вид за окном. Окна плотно закрыты, и гостиная похожа на могилу, куда не долетает ни единый звук шепчущего снаружи ветерка. Однако дом не пуст.       Куноичи аккуратно расстегивает сандалии и откладывает их в сторону, к безупречно начищенной обуви Гаары в углу. Как можно тише поднимается по скрипучим ступеням, открывает дверь спальни.       При тёплом свете настольной лампы Кадзекаге кажется очень мягким, умиротворённым, сонным. Гаара выглядит так, словно много лет не выходил из дому. Его лицо и белые алмазы звёзд, виднеющиеся за окном, одного цвета. Белыми кажутся его губы, и кожа щёк, и просторная одежда, и угасшие бледно-бирюзовые глаза. Но вдруг взгляд его взмывает вверх, на вставшую в дверях Харуно, и юноша разом меняется: теперь он уже не кажется ни таким сонным, ни бледным. Усталость его понемногу проходит. – С возвращением, – говорит с привычной манерностью просто потому что прибегать к неусыпной вежливости обязывает должность, – хорошо, что ты вернулась пораньше.       Гаара поднимается из-за стола, ногой отодвигая стул чуть поодаль, неторопливо обходит грузную мебель и ступает в сторону возлюбленной, отзывчиво вспорхнувшей ему навстречу. Его зардевшиеся кончики ушей не остаются незамеченными цепким женским глазом, и его расцветший, будто окрасившийся новыми цветами облик: напитавшиеся красками алого заката волосы, уютная домашняя футболка цвета морской волны и болтающийся на шее оберег из витражного стекла. Единственный неувядающий лист на всю Сунагакуре. – Как всё-таки хорошо, что ты вернулась, – повторяет он, позволив путающимся в голосе нежным ноткам взять верх. – Не стоило волноваться, – оказавшись в шаге от рыжего, Сакура тянет руки вперёд, минуя расстояние между их телами, и тонкими, изящными пальцами овивает крепкую мужскую шею, прохладную от гуляющего по комнате сквозняка. Горячо осчастливленная долгожданной встречей с любимым, трепетно ведёт аккуратными ладошками тонкую линию от шеи до ушей, грея, и с неприкрытым ликованием ощущает, как чувственная кожа под её руками покрывается крупными мурашками, – я была с Темари, поэтому мы справились быстрее, чем я думала. Она всё такая же удивительная.       Харуно светло улыбается, когда уверенные пальцы рыжеволосого изящно подхватывают её ладонь и пылко прижимают к губам, целуя свежую ранку на костяшке. Не будь она медиком, до сих пор бы безотчётно верила, что если он поцелует – всё бесследно пройдёт. – Сегодня мне нужно закончить с бумагами. – Я так спешила домой, – её обледеневший голос звучит у Гаары в голове, эхом отражается в висках легким покалыванием и незримым осуждением. Тон Сакуры нагоняет тоску, а грустно опущенные глаза отдалённо веют отрешённостью. Она была с точностью уверена, что всё выйдет именно так. Знала, и всё равно мчалась, как оголтелая, обратно в деревню. Не давала передохнуть ни себе, ни Темари, загнала их обеих до изнеможения, чтобы в конце-концов встретиться с непробиваемой стеной его ответственности. Бери и жги треклятые бумаги прямо сейчас, и тогда, может быть, вновь коснёшься огрубевшего без ласки сердца Гаары. – Завтра прибудут послы из соседней деревни, и я обязан передать им необходимые сведения. Но прежде их нужно должным образом заполнить. Я думал, что ты уже выросла из того возраста, когда тебе нужно всё разжёвывать, – говорит он очень скупо и нарочито сдержанно, голос наждачной бумагой проезжается по ушам. – С Матсури... – девушка обижено поджимает губы, стискивает в кулаки подрагивающие от досады пальцы. Первые пару секунд мысли путаются, но усилием воли куноичи приводит их в относительный порядок, – ты находишь время, чтобы пообедать с Матсури. Скажешь, что она тоже часть твоей важной работы?       Жгучая злоба топит укромный уголок проснувшейся нежности, уничтожая ту на корню, колет острыми шипами ревности, но сдерживаемая лёгкой опаской, не успевает достигнуть точки кипения. Страх перед Гаарой, скорее, привычка из детства: после того, как из него извлекли Шукаку, он перестал представлять былую опасность.       Кадзекаге, в отличие от неё, кажется совершенно спокойным. Опытным взглядом экспериментатора, наблюдающего за подопытным образцом, он скользит по напряжённо дрожащим губам Харуно, кожей чувствуя источаемую ей горечь. Цепляется за угрюмую складочку на переносице и часто моргающие веки. Улыбается украдкой, спеша скрыть это наклоном головы вперёд. Непреодолимое желание изучить горячо любимую девушку в каждой подходящей и неподходящей ситуации с возрастом только усиливается. Его садизм не исчезает бесследно вместе с оставившим его тело демоном, потому что является частью неизменной человеческой сущности, а не побочным эффектом бессонницы, как предполагалось изначально. Стоит заметить, что долгий путь от самовлюблённого монстра до весьма сносного человека был пройден Гаарой только благодаря Сакуре. Без всяких сомнений, преодолел нелёгкую дорогу перемен сам юноша, но лишь ведомый ласковой рукой её немеркнущего света, выведшего из непроглядных терний мрачных грёз. Сколько сил было вложено в созидание внутри него нового человека – думается ему, – а на деле Харуно спасла из-под останков обрушившихся руин расколовшегося мира маленького истощённого ребёнка, выходила его терпением и пониманием, взрастила заботой и поделилась живительным лучиком неиссякаемой любви, ставшим для Гаары ключевой частью смысла для существования. – Сцены детской ревности весьма некстати, не находишь? Прекрати нести чушь.       Последние слова Гаары комом застревают поперёк горла. Сакура никогда не могла понять этого снисходительного тона − разве от того, что он совершенно слеп к чужим переживаниям, её чувства менее настоящие? До смешного абсурда начинает казаться, что вначале нужно расписать гложущее её беспокойство на отдельных листах и заверить у помощника Каге, прежде чем её проблемы станут достойными того, чтобы рыжеволосый лично обратил на них внимание. Неудивительно, что Гаара относится именно к тому типу взрослых, который Сакура терпеть не может. – Она влюблена в тебя, Гаара. А ты проводишь с ней времени больше, чем со мной. Может, это и детская ревность, но... – Иди в ванную, – холодно отчеканивает Гаара, прервав куноичи на полуслове, не зная, как её успокоить. От этого разговора внутри всё леденеет, включая душу. Сакура как будто ищет причину, чтобы поругаться, нарочно хочет отдалиться. Кажется совсем чужой и незнакомой. Пугающе злая и агрессивная, словно одержимая навязчивой идеей, Харуно вызывает желание отойти от неё подальше, потому что невероятно сильная потребность как следует встряхнуть её и привести в чувства отталкивает своими последствиями. Шиноби песка сглатывает, ощущая, как улыбка на лице превращается в оскал, не успевает сориентироваться и принять нужное решение… и, невероятно разозлённый на Сакуру, не очень-то и хочет этого делать. Девушка ведёт себя так по-детски эгоистично, будто впервые сталкивается с трудностями его работы. Будто она не понимает, что и как он должен делать, будто не видит, как сильно Гаара старается обеспечить им лучшее будущее. – Когда тебе было одиноко, я пришла и помогла тебе вновь почувствовать себя нужным, – свистом из груди вырывается осипший, дрожащий от подступающих слёз девичий голос, – а ты говоришь мне не нести чушь. Это нечестно, Гаара, – поджимает уязвлённо губы, и теперь особенно ясно напоминает беспомощную маленькую девочку. Тяжело сглатывает и повторяет с чувством, – это не честно.       С годами её взгляды и реакция на многие вещи не меняются. Словно заново очнувшись двенадцатилетней девчушкой, она не может противиться подавляющему напору Гаары, не способна сражаться один на один с его возросшей в миллиарды раз мощью. Сейчас рядом с ним, перманентно спокойным, неизменно безразличным к её переживаниям, она чувствует себя унизительно беззащитной, всё такой же никчемной, как во время их первой встречи. И Харуно отступает. Не оборачиваясь, делает робкий шажок назад, не узнавая в этих жалких, перепачканных испугом движениях себя, потом ещё несколько, пока не упирается сведёнными вместе лопатками в стену. Наугад шарит рукой, цепляется холодными пальцами за скользкую дверную ручку и поспешно скрывается за неприступной деревянной изгородью. Прячется от всего мира, поддёрнутого поволокой тьмы, от духоты одинокой спальни в сахарно-белом лунном зареве, от его страшных, совершенно одичавших глаз.       Гаара остаётся один. В этой невзрачной комнате, пропахшей песком и пустыней, в этой чёртовой футболке, забывшей запах её тела, с тяжёлым грузом на сердце и остаточной манией маниакального величия. Он мог убить Сакуру ещё тогда, в детстве, когда задней частью его разума управлял не знавший пощады демон, а другой – мальчишка с хроническим недосыпом и обожжённой дырой-пробоиной в груди. Он совершенно точно мог убить её медленно, с присущей ему извращенной тщательностью. Мог бы утопить песочный кинжал аккурат промеж лёгких и, в открытую издеваясь, как над любой другой полумёртвой жертвой, с тягуче-кровавым чавканьем провернуть остриё пару раз внутри. Не задевать жизненно важные органы, нарочито растягивать удовольствие; покрутить вправо-влево, как следует разворочав края открытой раны, с влажным треском проломить преграду костей и пронзить насквозь грудную клетку. Он мог бы с пронимающим до дрожи садистким удовольствием уничтожить Харуно. Безвозвратно растоптать её гордость, отобрать веру и безжалостно сломить решимость. Но он не уничтожил, не убил, не разорвал в клочья. Он скрыл её от всего мира под замком – в неусыпной власти своего сердца, – навсегда подчинил себе.       Только ожидаемое ликование, всегда переполняющее его от осознания собственного милосердия, вдруг сменяется бескрайними раздражением и ненавистью к себе. На душе становится только тяжелее, невыносимо мерзко.       Кадзекаге не может сосредоточиться на бумагах: уходит заваривать чай для себя и Харуно, негласно соглашаясь, что, вероятно, перегнул палку. Клубящаяся ароматным облачком пара чашка, дожидающаяся прихода куноичи, служит символическим извинением за внезапную вспышку грубости. Гаара держит в руке точно такой же напиток: давится горячим чаем с молоком и мятой, обжигая язык, но ничуть не успокаивается. Напротив, предназначенная для охлаждения возбуждённого разума, ароматная заварка распаляет только сильнее – Гаара совершенно уверен, что проблема вовсе не в настырно гложущей душу вине, не в бичующей укоризне, напоминающей об учинённой жестокости, а в треклятом чёрном чае, от которого неприятно жжёт горло и колет язык.       Сакура выходит из ванны спустя какое-то время, и рыжеволосому думается, что если он поднимет глаза, то увидит перед собой посвежевшую, отдохнувшую и спасительно-обновлённую девушку. По сути, так оно и есть, если не брать в расчёт по-прежнему померкшие, напитавшиеся воющей грустью глаза. Гаара вспоминает себя, всё детство посвятившего борьбе с одиночеством, и с повторным усилием утыкается пристыженным взглядом в исписанные убористым почерком документы. Тем временем его девушка, на ходу неторопливо промокающая влажные волосы махровым полотенцем, подходит к увядающему цветку на окне. При ходьбе тупой болью в мышцах напоминают о себе синяки, неприятным пощипыванием – ссадины. С характерной заботой Харуно проводит напитавшимися теплом пальцами по увядающему стебельку, умело крепит его к деревянному стержню, помогая распрямиться, и питает прохладной влагой из декоративной зелёной леечки. К чаю не притрагивается.       Гаара не смотрит на куноичи, пытаясь пропустить произошедшее между ними через себя как незначительное дуновение тревожного ветра. И он старается как можно больше шуметь, шелестеть сухими листами, после каждого глотка чая громко ставить чашку на стол, с шуршащим нажимом заполнять отчёты, чтобы заглушить страшный немой укор её молчания. Кажется, что она заставляет весь мир вопить от возмущения, сбрасывать на застывшего Гаару тонкую пыль вины, которая лезет ему в ноздри, разъедает покрасневшие от усталости глаза… Не так. Неправильно! Кадзекаге вдруг обозлился. Только этого ему не хватает, ко всему остальному. Сакура. Она не должна была начинать этот разговор! Она не должна была посреди рабочего процесса заставлять его копаться в себе, не должна была душить виной, не должна...       Гаара пылко ненавидит её беспомощную хрупкость, вдребезги разбившую его правоту, но ещё больше ненавидит это упрямое, тупое молчание.       В конце-концов, когда терпение лопается, не выдерживая душегубства морального самосожжения, Кадзекаге встаёт из-за стола и парой стремительных шагов сокращает расстояние между ними до пары жалких сантиметров. Не мнётся, не ждёт ни секунды.       «Я люблю тебя», – пылким шёпотом произносит в район шеи, волнует размеренным дыханием у самого уха. Застывшая на месте Сакура чуть было не вздрагивает, когда тёплая ладонь ложится на её спину, томительно гладит снизу вверх и останавливается на плече, чуть сжав. Медленно, будто тягучая волна песка, обвивает шею, оглаживает сухими пальцами, скользит к линии челюсти и вынуждает слегка наклонить голову в сторону. Любимые губы чувственно касаются ушной раковины, а кончик носа зарывается в мягкие волосы над ухом. Ладонь перемещается выше, а подушечка большого пальца очерчивает нижнюю губу. Сакура приоткрывает рот, тихо вздыхая, и мужская рука ложится на щёку, накрывает глаза, немного наклоняя голову назад. Тонкие губы с жадностью впиваются в подставленную шею, слегка оттягивают кожу при каждом поцелуе. Девушка искушённо млеет под прикосновениями влажного языка, чуть приподнимает узкие плечи и покрывается мурашками, когда ускользающая ласка касается мягкой линии челюсти и смыкается в очередном поцелуе. Харуно может увидеть, как влажные губы слегка касаются её щеки, но предпочитает прикрыть глаза, а не наблюдать через щель между бледными пальцами.       За годы, проведённые в союзе с Гаарой, она должна была уже привыкнуть к обоюдным выражениям чувств, но Сакура всё же вновь, как и всегда, теряется, услышав тёплое признание – нет, напоминание, – в чувствах. Молодой человек так редко даёт волю эмоциям, так редко упоминает о их существовании, что теперь Сакура жадно смакует услышанное на вкус, как что-то непривычное сладкое, но оттого особо запоминающееся. Она впервые за долгое время слышит его незавуалированное извинение и понимает, почему с периодичной точностью прощает его из раза в раз – одно доброе слово или малейший знак внимания Гаары ценится на вес золота. – Спасибо, – не зная, благодарят ли за такое вообще, Сакура изящно выскальзывает из ненавязчивого кольца рук, чтобы спустя миг обернуться к рыжеволосому лицом, вновь озарённым зажёгшимся внутренним светом, – знаешь, тебе действительно нужно работать. И в этом нет твоей вины, конечно же нет. Мы оба погорячились, правда? – Да, – за лаконичностью и сдержанностью Кадзекаге умело скрывает дрожащие нотки в голосе. Он прикоснулся к Сакуре раз, и ему уже катастрофически мало. Кисти его рук поражены заразой. Скоро она поднимется выше, к локтям, захватит плечи, перекинется, подобно искре, с одной лопатки на другую. Его руки одержимы ненасытной жадностью. И теперь эта жадность передаётся уже и его глазам: ему хочется глядеть и глядеть, не переставая, глядеть на просвеченные бликами лунного света мелкие черты лица, цепко и нетерпеливо, глядеть на линию шеи с угадывающимся биением синей прожилки, на мерно вздымающийся, неохотно скрытый под тканью домашней майки росчерк аккуратной груди…       Наблюдательная Харуно сыто щурится и привлекает рыжего к себе, играючи целует краешек губ, едва уловимо проводит кончиком носа по щеке, впитывая в себя запах древесной смолы и пыльных бумаг. Но если проведёт по изгибу скул и поднимется к виску, услышит его собственный аромат. Девушка любовно улыбается и перехватывает шершавую ладонь Гаары своей, поспешно переплетает пальцы и увлекает его к промёрзшей одиночеством постели, пока не задевает по неосторожности полную чашку чая, оставленную Кадзекаге на столе...       Сакура одним небрежным движением так запросто перечёркивает добросовестную работу трудолюбивого Каге. Бегает перепуганным взглядом по растекающейся кремовой кляксе на столе, тихонько икает от волнения, когда истерично-быстрые, неуловимые капельки барабанят с края стола на пол, и едва не теряет сознание, стоит горячей влаге напитка коснуться листов. Тяжёлые труды бессонных ночей размякают в горячей смеси молока и чая, пропитываются тонким ароматом мяты. Чернильные символы неясно смазываются, становясь нечитаемыми; Сакура не может заставить себя обернуться и посмотреть на медленно, но верно звереющего Гаару. Она прижимает беспокойно-влажные ладони к бедрам, дышит тихо-тихо, поверхностно, и от предчувствия неминуемой расплаты глотает подступившие к горлу рыдания. – Гаара... Гаара, п-прошу... – куноичи лопочет рвано и сбивчиво, в ужасе наблюдая, как от нескрываемой ярости встают на дыбы крошечные рыжие волоски, покрывающие жилистые руки, – я не хотела... Прости меня, умоляю, прости... – Ты нарочно меня провоцируешь? – Харуно крупно вздрагивает от проехавшегося по ушам дребезжащего рыка, и тут же виновато опускает голову, с покорной дрожью в теле готовясь к худшему. Нет, ей нельзя говорить. Ей нельзя даже делать вид, что может что-то сказать. На лице Гаары – застывшая гримаса до жалкой нити истончённого спокойствия, внешне нарушаемая вздувшимся на виске синеющим сосудом. Именно это, и опасный блеск потемневших глаз, выдают с потрохами его порывистый приступ клокочущей злобы. Она захлёстывает парня приливной волной, проев в груди глубокую бурлящую чашу, а неуклюжесть Харуно услужливо подливает в неё масла; девушка лепечет что-то до одури раздражающее, и этот лепет становится брошенной в масло спичкой. Как давно рыжеволосый не пребывал в этом состоянии, когда от приторно смердящего гнева начинают трястись руки? Целую вечность.       Сильно ли Сакуре страшно? Нужно быть лгуном, чтобы сказать «нет». Девушка обомлела настолько, что сердце камнем падает в район желудка, вызывая в нем болезненные крутящие спазмы, миллионы мыслей за раз проносятся в голове, и все только об одном – Гаара вот-вот сорвётся. Одержимый лихорадочным приливом жажды, он не оставит её в покое, пока не выбьет извинения, способные его удовлетворить. Перед ней вовсе не человек – это нечто опасное, нечто страшное и кровожадное, пугающее до ледяной дрожи и мурашек по коже, и с той же силой влекущее к себе до бурления крови в жилах. Это что-то невероятное, восхитительное, восторгающее мысли и воображение. Сердце колотится, барабанной дробью стуча в висках, только уже не от страха, а от брызнувшего в кровь адреналина, пропитанного яростным предвкушением сладостной пытки. – С момента возвращения ты только и делаешь, что провоцируешь меня сорваться. Соскучилась по моему гневу, Сакура? Или настолько жаждешь внимания, что готова поставить крест на моей репутации в глазах всей деревни?       Соскучилась ли она? О-о-о, как это очевидно! До того момента, пока губительная жёсткость его тона не отвешивает ей по лицу острую пощёчину, она не осознаёт, насколько сильно соскучилась. Соскучилась по этому страху пополам с вожделением, по ярким, живым эмоциям, раздирающим грудь, по сбившемуся дыханию, ширящему рёбра, и, что скрывать, по уверенно-твёрдым рукам на теле, крепкому стану, неизменно опьяняющему чувству власти над собой.       Тонкие грубые пальцы Гаары хватают куноичи за руку. – Надо же, какой пульс. Что же тебя так взволновало, Сакура, а? Пульс у тебя скачет, как за минуту до оргазма. Не хватает только пары деталей. Продолжим? Мне нравится твой растерянный вид. Что ты хочешь, чтобы я сделал? Взял тебя прямо здесь, без предварительных ласк, или долго и мучительно истязал прелюдиями? Или хочешь, чтобы я продолжил говорить об этом, чтобы ты разомлела от одних только образов в своём воображении? Оно у тебя замечательное, я помню. Но это будет похоже на беседу с немой, не так ли, госпожа Харуно? А может ты просто ждёшь, когда я сорву на тебе своё зло? – по резким изменениям на её лице Гаара понимает, что попал в точку, – всё верно, Сакура. Тебе всегда это нравилось.       И рыжеволосому вдруг до одури хочется отлупить неосторожную девчонку по причинному месту, чтобы выбить былую неуклюжесть в воспитательных целях.       Тишина. Сакура стоит, словно каменное изваяние, вся румяная от смятения и совершенно обезоруженная. Отголоски последних адресованных ей фраз медленно затихают где-то в тёмных пещерах мозга. Гаара ждёт, пока они затихнут совсем. И когда оседают наконец вихри ропотных мыслей, взметённых в сознании куноичи, молодой человек продолжает искушающим шёпотом: – Твоя воля давно не принадлежит тебе. И знаешь, что из этого следует?       Харуно неопределённо мотает головой, ожидая, когда рыжеволосый продолжит. Адреналина выплёскивается так много, эмоции плещутся так безудержно и страстно, что сжигают куноичи изнутри, оставив после себя молчаливое согласие, тихую гавань смирения и полное, нерушимое спокойствие. Сакура совершенно не знает, что предпринять, впервые за долгое время настолько прямо, линейно завися от другого человека.       Гаара не видит смысла продолжать, когда есть возможность показать наглядно. Неторопливым шагом отточенной военной грации он подходит к шкафу с одеждой и не на долго погружается в раздумья, распахнув резные дверцы настежь. Тёмные ремни, снятые с собственной одежды, второй кожей накрывают ладонь, ложатся в неё легко и плавно, как влитые. Каждое движение пальцев привлекает к себе внимание и вместе с тем плавно переходит в другое, когда Кадзекаге проскальзывает ладонью по взволнованно вытянувшейся спине возлюбленной. Через тоненькую майку считает шажками пальцев позвонки: один, второй, третий... – Пойдём.       Мягко, но настойчиво надавливает рукой меж лопаток Харуно, ведёт рядом с собой к постели и опускается на приятно похрустывающее, недавно выстиранное покрывало. Привлекает её к себе, неловко двигающуюся, ещё не до конца понявшую чужие намерения, и кладёт животом себе на колени. Девушка зарывается носом в футболку партнёра, чтобы прикрыть заалевшие от стыда щёки, и нахлынувшее осознания происходящего смущает ещё сильнее. От предвкушения в животе сладко трепещет влажный, туго скрученный ком пульсации, и девушка мнётся, иногда чуть поджимая от желания колени и грубо комкая пальцами край насыщенно-синей ткани.       Хорошо отточенными, знающими своё дело движениями Гаара надёжно придавливает Сакуру к своим коленям и стягивает с неё короткие шорты вместе с бельем до колена, оставляя тряпки безвольно болтаться на обмякших ногах. Девичье тело поддаётся само собой, покорно прижимается к чужим ногам и млеет, восхищенно вздрагивает от точности мужских рук и рычащего дыхания над ухом. Каге пробегается рыщущим взглядом по обнажённой коже ягодиц – упругих и округлых, – проводит ладонью по взмокшей от прилива жара шее, глубоко вздыхая, когда Сакура чуть заметно расставляет ноги и приподнимает бёдра выше, будто выпрашивает первый шлепок. Гаара невыносимо близок к тому, чтобы окончательно потерять самообладание – чувствует, как в досадной узости штанов у него разгорается огонь, который должен либо разойтись по всему телу и потухнуть, либо остаться там и окончательно сжечь его. Одной рукой продолжая сжимать кожаные ремни, но пока не используя их, Кадзекаге лёгким взмахом шлепает по касательной сперва первую ягодицу, наслаждаясь хлёсткостью звука, а после вторую, наблюдая за лёгким содроганием плоти и мягким приливом к ней полупрозрачного румянца. Сакура ёрзает от лёгкого жжения, прогибается сильнее в пояснице и едва различимо постанывает, чувствуя, как томящееся желание в груди сжимает лёгкие, в несколько раз уменьшившиеся в объёме.       Гаара видит, как нетерпеливо поджимается его девушка, истомно прикрывая дрожащие веки, плавится в его руках и льнёт ближе, чувствует её едва уловимый, тонкий запах возбуждения, и словно окунается в прошлое – в тот самый день, когда впервые понял, что влюбился в неё окончательно и бесповоротно. Он вынашивает негаснущую любовь в сердце, скрыв от всего мира, но не даёт забыть о ней – кровавый иероглиф на лбу, бросающийся в глаза, служит напоминанием о чувствах, способных исцелить жизнь.       Волнующее осознание собственной власти опьяняет не хуже саке. Гаара наотмашь, с тяжёлым хлопком опускает руку сразу на два полушария, ближе к зрительно увлажнившейся промежности, слышит отрывистый вскрик и вдогонку шлёпает ещё пару раз, получая желаемую награду – просящее завывание, в дальнейшем преображённое в протяжный стон. Сакура цепляется трясущимися от возбуждения пальцами в покрывало, натягивая его на себя, и с жалобным скулежом на выдохе обмякает при повторном шлепке. Завораживает своей чувственной покорностью. Каге набирает в лёгкие немного воздуха и тихонько дует на заалевшую кожу, резонируя прохладу с обжигающим теплом, нежность с оглушительной резкостью – ударяет по каждой из ягодиц сбоку так, что остаются пульсирующие отпечатки ладони. От этих нехитрых, совершенно очевидных манипуляций Харуно закатывает глаза, взмыв на небеса в вихре наслаждения, и бесстыдно подмахивает бёдрами каждый раз, когда ладонь с болезненной точностью опускается на раскрасневшийся зад. Гааре остаётся только дивиться её пристрастиям и в который раз благодарить судьбу за то, что та подарила ему девушку, не пугающуюся его садистских наклонностей.       Пальцы свободной руки зарываются в волосы на загривке любимой и до помутнения в глазах сжимают их, натягивая нежно-розовые пряди так, что Сакуре с томным придыханием приходится сильнее прогнуться в спине, едва не заламывая поясницу. – Тебе стоит попросить прощения за свою неуклюжесть, – незавуалированный приказ тоном, не терпящим возражений. – Но... – её голос охрип от возбуждения, смешался с мощным выплеском гормонов, стал тише и интимнее, – я ведь уже извинялась... – Ты ослышалась. Я сказал: проси прощения, – предупреждающее низкое рычание, сотрясающее стены, всё же даёт эффект. Натренированная ладонь звучно впивается в ягодицы Харуно ещё раз, бьет к низу, в точности к пульсирующему центру, порождает чарующие спазмы сладостной эйфории в сокращении тугих мышц. Пока одна рука тянет девушку за волосы, иногда выкручивая намотанные на кулак пряди, рыжеволосый, наконец, складывает пополам связку ремней и чуть сжимает в ладони, привыкая к скользящей мягкости материи. – Прости... – шёпот вибрацией отдаётся в висках, пока куноичи, ослабшая и жаждущая продолжения, собирает по крупицам рассыпавшиеся осколки разума, – прости мне мою неосторожность. Пожалуйста, Гаара...       Шиноби ждёт, пока девушка окончательно расслабится, надменно окидывает коротким взглядом и улыбается: опаляет чёрной тенью безумия. Ремни со свистом режут воздух и болезненно жалят воспалившуюся кожу, оставляют отпечатки грубых красных полос с кровавыми вкраплениями, и Харуно вдруг пылко вскрикивает, отдаваясь лихорадке подступающего оргазма. Гаара криво улыбается на один бок, бесцеремонно встряхивает девушку за волосы и упирается коленом меж её бедер, непроизвольно раскрывшихся, чтобы в дальнейшем отзывчиво сжать его ногу. Девушка беспомощно пытается приподняться, чтобы прижаться зудящей промежностью ближе к чужому колену, потереться о него и оставить после себя тёмный влажный след, но Гаара прерывает её, властным нажатием руки не дав пошевелиться. – Не так быстро. Я ещё не расслышал как следует твоих извинений, – соблазнительный шёпот приятно обжигает чувствительную ушную раковину, прикрытую беспорядком ещё влажных после принятой ванны волос. Ухмылка на жёстких губах становится шире, преображается животным оскалом, когда Гаара видит всё, что должен увидеть: как куноичи отзывчиво дёргается навстречу, стоит пальцам вскользь проехаться меж взмокших половых губ, и как внутренне стеснительно поджимается, стоит погладить краешек ушка. А если тронуть мочку – жадно хватает губами воздух, если лизнуть за ушной раковиной – смирно подставляется, и вовсе забыв о былых принципах. Такая Сакура ему особенно нравится, нравится настолько, что Каге согласен потакать всем её капризам, лишь бы она оставалась в таком состоянии подольше: податливой, ласковой, трепещущей под каждым прикосновением. Не такой холодной, как во время ссор, и не такой упрямой, как в моменты зрительных противостояний. – Прости меня, прости, прости, прости... Обещаю, я обещаю, что такого больше не повторится. Пожалуйста, продолжай. Прошу тебя.       Сакура теряет свою душу. Та делается всё прозрачней, растворяясь на фоне всепоглощающей похоти. Мысли, когда-то глубокие и возвышенные, спускаются с небес, становятся до крайности примитивными. Крепкие, натренированные ноги, напористые губы и язык, руки, беззастенчиво терзающие её бедра – девушка думает только о них, доставляющих ей подначивающее удовольствие. И получая его, тело изнывает по большему, готовое выполнять любое условие ради желаемого.       Внутри Гаары стремительно вскипает господство и мощь, а перед глазами Сакуры мельтешат-искрятся цветные всплески. Как же восхитительно – дать волю своей слабости и подчиниться напору возлюбленного, негласно соглашаясь со всем, что он творит. Пальцы Каге туже сжимаются вокруг кожаных ремней, сливаясь с ними воедино, и рыжеволосый с поощрением проводит коленом вверх, в одно сладостное мгновение продавливая ногой клитор лихорадочно мечущейся девушки. Парень и тут не даёт ей достаточно свободы: потянув за волосы, прижимает к своей ляжке так, как прижимают провинившегося пса к его проделке, тыча в неё мордой. И Харуно не противится: прижимается покорно, ластится щекой о чужое бедро, источает нечеловеческую преданность и девственно-чистую любовь. Ниндзя песка видит, как мелко сокращаются мышцы тонкого тела Сакуры от боли и наслаждения, слышит её извиняющийся скулёж, чувствует волшебный, дурманящий аромат феромонов. В последний раз безжалостным взмахом ремней, полным страстного садизма, хлещет по чувствительной области чуть ниже ягодиц, едва не затронув густую влагу плавленного воска меж девичьих ног, отрывисто и рвано рассекает кожу почти до крови, пока девушка отчаянно сжимает в зубах ткань его штанов, отпуская только для того, чтобы в тумане шептать нечленораздельные мольбы о продолжении, дергаться в сторону каждый раз, когда кожу до колкой боли рассекают новые и новые шлепки. На глазах стоят слёзы – чистейший восторг и мучительное перевозбуждение. Ремни с звоном откинуты в сторону, и Гаара, резко подняв руку, ударяет куноичи по центру ягодиц, сотрясая её тело так, что промежность партнёрши несколько раз проезжается по бедру рыжеволосого, вязко пачкая его блестящими дорожками смазки.       От дребезжащего жара в комнате становится дурно; Сакура не находит себе места, нервно кусая костяшки пальцев, трепетно плавится, всхлипывает, смаргивает потёкшие по щекам слёзы, готовая сейчас же, подобно Хинате, потерять сознание. Гаара смотрит на неё, давя на корню зарождающуюся в глубине жалость, в надменном гневе приподнимает надбровную дугу бровь и ощущает себя зверем на взводе.       Сакура даже не представляет, что читается в её заплаканных глазах, в мягкой линии припухших губ, в дрожащих плечах. В её сбитом дыхании. Она даже не представляет, как её тело привыкло отдаваться Гааре.       Парень начинает с нежной кожи плеча, насаживающейся на острые зубы, и крови, окропившей их. Доходит до глухого рыка и надёжно сильных рук, успокаивающе очерчивающих худые ребристые бока: он рядом – не оставит и не загубит одиночеством. Заканчивает шершавым языком по свежей ране. Гаара жадно собирает остатки багровых капель, проходится губами по краям укуса и с нежностью поглаживает его большим пальцем, гоняя во рту вкус драгоценной крови. На самом деле, нет в ней ничего особенного на вкус, самая обычная, не смешанная с алкоголем или лекарствами, просто горячая жидкость, насыщающая рецепторы вкусом железа. И всё же шиноби чудится, что его дурманит, опьяняет сама мысль, что эта кровь принадлежит не просто человеку, а девушке, незаметно заполнившей своим присутствием всё его существо. Кровь катится по его губам, подбородку, а он не замечает, лишь отдалённо чувствует, как Сакура неожиданно вздрагивает, ведомая своими ощущениями, неизвестными ему. Харуно кажется, что боль дробит её кости. Перед глазами рябят мошки, вспышками на секунду лишая зрения, в ушах шипит белый шум, на мгновение она перестаёт соображать; сначала удушающе больно, невыносимо ломит каждый мускул, но уже спустя секунд десять, когда тело привыкает, оно странными спазмами отзывается навстречу.       Медленно, играючи пробуя на вкус, Кадзекаге упирается большим пальцем в увлажнённый затяжным возбуждением клитор, пульсирующий так сильно, что пульсация его передаётся собственной коже. И Сакура снова готова отдать Гааре душу, лишь бы он продолжал с той же решительностью, не томя и не истязая ещё сильнее. Он, словно слыша её немые мольбы, беспрепятственно проталкивает два пальца в чарующую влагу горячих стенок: фаланги входят как по маслу, совершают медленное круговое движение внутри и живо раздвигаются на манер ножниц. Злость на Сакуру давно растворилась, оставляя после себя переродившийся огонёк завороженного восхищения: каждый вздох, каждый нетерпеливый хрип и малейшая эмоция на возбуждённом лице ловятся опьянённым рыщущим взглядом, вздохи смазываются губами, дрожь – горячими пальцами, не дающими двинуться без своего разрешения.       Харуно творит с Гаарой что-то невероятное. Внутри неё так тесно и скользко, что избыточная смазка от продолжительных толчков начинает чавкать, эротично тянется от нежного лона до пальцев тонкой ниточкой, и завороженный этим зрелищем Каге тлеет изнутри, желая как можно скорее выпустить страстное нетерпение наружу, заразив им партнёршу. Он наклоняется, касаясь губами нежной горячей щеки, и ими же прижимается к виску, сцеловывая крошечные капельки пота поразительно нежно, даже ласково. Он ненадолго приостанавливает пальцы, аккуратно въезжая ими наполовину, а затем резко, с силой выгибает их внутри, создавая давление на нежные стенки. Второй рукой обхватывает за поясницу девушку, забившуюся в лихорадочных спазмах наслаждения, и не даёт ей уйти от этих ощущений, удерживая под собой, и одновременно с этим мягко, но ощутимо впивается губами в переход с плеча на шею, чтобы через считанные секунды, отстранившись, удовлетворённо взглянуть на яркий-кричащий засос цвета свежей крови. Сакура протяжно ахает, накрепко прижимается к чужой ноге и цепляется-впивается в неё тонкими пальцами, не отпуская. Она не первый раз ловит себя на мысли, что в такие моменты Гаара кажется ей необъяснимо надёжным и стойким, подобно спасительному маяку посреди бушующего океана.       Одурманенные ноющей истомой, в наслаждении закатываются глаза, скрытые покровом тонких дрожащих век; пальцы на ногах поджимаются до возмущённого скрежета суставов, а обильно смазанные стенки влагалища, обхватившие чужие фаланги, часто-часто пульсируют, преодолевая раскалённые спазмы подступившего оргазма. Сакуру трясёт так, что она прижимает колени и руки к груди, насколько это позволяет неудобное положение, чувственно выкрикивает имя своего мужчины и задыхается, тонет в толще оглушительной страсти, на какое-то время лишаясь мироощущения.       Девушка тяжело дышит, на подрагивающих локтях пытаясь приподняться, нелепо сползает с чужих коленей и решается взглянуть на Гаару. Глаза у него осоловелые, как у сумасшедшего, прикрытые вуалью возбуждения. Сакура не может и не хочет оставлять рыжего в таком состоянии, а потому тянет к нему дрожащие руки, невинно кладёт одну на плечо, а второй накрывает бугор на штанах, внушительно сжимая. Тянется вперёд, услышав жадный сдавленный вздох, и запечатывает сухие губы свежей мягкостью своих. Поцелуй кажется таким настоящим проявлением чувств, в отличие от всех прежних, что дыхание перехватывает резко, и что-то перемыкает в груди. Сакура поверхностно ласкает жёсткие губы, смачивая их и смягчая, но ничуть не противится, когда настойчивое давление ладони притягивает её ближе, заставляя отзывчиво приоткрыть рот и повиноваться воле партнёра. Харуно целует не быстро, порывисто, робко или навязчиво – она целует насыщенно. Она насыщает поцелуи собой, своей привязанностью к Гааре, и всеми теми словами, что отчаянно хочет сказать ему, но сейчас предпочитает вкладывать их смысл в прикосновения. Однако, отстранившись, обязательно скажет: – Я тоже люблю тебя.       Этого достаточно, чтобы разум Каге обезумел от нового прилива жадности. Он наслаждался тем, как его возлюбленная отдавалась ему пару минут назад, как стонала и хрипела от яростного, слепого вожделения, но её слова – честные и чувственные – стали не менее сильными. Её ресницы вспорхнули, и огненный взгляд обжигает рыжего таким неприкрытым желанием, вся её сущность раскрывается, ластясь и ласкаясь так откровенно, что сам Гаара перестаёт что-либо слышать кроме гулкой дроби зачастившего сердца. Сейчас он – жаркий торнадо, от которого нет спасу. Пальцы нетерпеливо комкают вырез чужой майки, рывком тянут в разные стороны – ткань с треском лопается, рвётся на никчемные клоки и небрежно отбрасывается в сторону, обнажив часто вздымающуюся женскую грудь. У Сакуры в сердце что-то восторженно колышется и в сладостном предвкушении трепещет от осознания, как легко и небрежно была порвана её одежда мужскими руками, словно простой клочок старой бумаги. Харуно восхищает, очаровывает эта властная решимость в примести с ранимой нежностью, когда шероховатый плен горячих пальцев томительно мнёт, покручивает меж подушечек напряжённые соски, бесстыдно надавливает на чувствительный центр и чуть выкручивает, превращая её тело в сладостный трепет.       Дрожащие девичьи пальцы нетерпеливо тянут края футболки вверх, заставляя Гаару наспех её снять, жадными прикосновениями впиваются в поджарый торс и едва не покрываются обожжённой коркой – температура кожи под атласными ладонями взмывает до одной тысячи семисот градусов. Кадзекаге надоедает их томительный танец ласк, и он, без труда развернув тонкое тело к себе спиной, безболезненным толчком прижимает его грудью к матрасу, нависает сверху и давит, подобно свирепому хищнику, поймавшему, наконец, желанную жертву. Он раскатисто рычит, нажимая рукой на изящный прогиб спины, заставляет Сакуру прогнуться глубже, и чутко уловив её протяжный вздох, ослабляет напор, сменяя гнев на милость. Рыжеволосый тягуче проводит ладонью по линии позвоночника сверху вниз, поглаживает область копчика, наклоняется к покорно выгнутой шее и ласково касается её губами. Обеими руками обхватывает хрупкое тело и прижимает к своей груди, тёплыми поцелуями обволакивает каждый уголок: шею, уши, плечи и лопатки, наслаждается робкими постанываниями и искушённо щурится, дразняще проезжаясь головкой члена по маслянистым складочкам лона. Прикрывает на секунду глаза, чтобы окончательно не забыться в калейдоскопе красочного марева, опускает руку к низу живота и дразнит болезненно чувствительную горошину клитора самыми кончиками пальцев, чувствует живое нетерпение и яростную страсть партнёрши.       Овитый синеющими венами ствол плавно въезжает внутрь, растягивая сочащуюся желанием промежность, проникает головкой, туго обхватываемой восхитительной узостью нежного нутра. Гаара, ведомый протяжным аханьем отдачи, без значимых помех входит наполовину и дарит Сакуре долгожданное чувство наполненности. Рыжеволосый сжимает зубы, жмурится и тихо ворчит от сдавливающих его эластичных стенок так, что боится преждевременно отдать концы. Запрокидывает голову назад, смутно различая тонкий вскрик под ним, ждёт недолго, пока не достигнет необходимого расслабления в мышцах подрагивающего живота, и плавно покидает скользкую мякоть, чтобы через секунду безжалостным толчком выбить из влажных девичьих уст тихий скулёж напополам с неясными мольбами. «Гаара... Гаара!», – бесстыже рвётся из уст девушки, перемежаясь со стонами, громкими восклицаниями и горячим бессвязным бормотанием в такт соударения их бёдер, откликаясь на каждый выпад члена.       Шиноби песка мягкими, раскачивающимися проникновениями двигается внутри, бережно и осторожно, сосредотачивается на собственных ощущениях и реакции партнёрши, с совместным чувством наслаждаясь этой томительной пыткой. Поднятая кверху розовая макушка, маячащая перед глазами, навевает Кадзекаге мучительную мысль – увидеть лицо Харуно, когда ей слишком хорошо. Наверняка, её одурманенный взгляд, влажные губы и взволнованное лицо смотрятся куда привлекательнее растрепавшихся отросших прядей. Но Гаара поступает иначе: нарочно навалился вперёд, отчего Сакура не выдерживает и падает на кровать, приподнимает рыжую голову кверху, зубами прихватывая холку возлюбленной, всем телом прижимается к её выгнутой спине и за кратчайшее время нещадно вбивается в хлюпающую узость, на своём пути ритмично преодолевая частые сокращения тугих мышц, тихие ахи, шипения. Нежная ладонь Сакуры лихорадочно нашаривает рядом с собой напряжённую руку, овитую сетью бугристых жил, крепко сжимает в своей и льнёт к ней губами, начиная отрывисто целовать и гладить в контрасте с бешеными толчками внутри.       Усилено вколачиваясь в сокращающееся отверстие, создавая подобие хлопков, Каге время от времени облизывает торчащую косточку на левом плече, легонько прикусывает и вспоминает, как когда-то, в далёком прошлом, хотел вырвать её с мясом: это казалось таким естественным, единственно верным... Сейчас действительно правильным кажется только ласка, которой он может истязать её тело, скручивающийся сгусток тепла в груди и сотни мысли – как одна – только о Сакуре.       Пошлые, эротичные звуки наполняют тёмную комнату, интимный свет поблёскивающей настольной лампы придаёт сексу пьянящий шарм, два тела как одно целое двигаются друг к другу: одно напористо, другое податливо. Оргазм походит на крепкий кокон пухового одеяла – тёплого, укутывающего с головой, огромного, лишающего последних сил и желания сопротивляться. И Сакура отдаётся ему – обмякает, чувствуя спиной бешеное биение чужого сердца. Силы стремительно покидают Гаару, и напоследок он делает всё возможное, чтобы получить аналогичное наслаждение, что и куноичи: четыре-пять раз входит как можно глубже, отчего Харуно под ним крупно вздрагивает, её лицо искажает плачущая гримаса, а мышцы влагалища сжимаются так плотно, что становится почти больно. Рыжий едва понимает, что делает: широким, расслабленным языком собирает с повёрнутого в профиль лица солёный пот, лижет нежные, подрагивающие веки, смешную складочку меж бровей… Кончает.       С теплеющей лёгкостью в тазовой области, утомлённой произошедшим, с густой влагой между ног и подсыхающей испариной на коже, Сакура чувствует себя настолько счастливой, что не может вымолвить ни слова, но понимает – их короткая ссора совершенно точно стоила того, чтобы в дальнейшем пробудить между истосковавшимися друг по другу телами молниеносную вспышку искр. Даже в воздухе, наполненном характерным запахом секса, яснее всего девушка улавливает именно аромат молока и мяты с рабочего стола. Он кажется ей кристально чистым, гораздо насыщеннее обычного, словно его тайное звучание раскрывается только сейчас, когда она становится способна его понять.       За оставшиеся ночные часы Гаара берёт её ещё несколько раз, пока на тёмном горизонте не начинает алеть узкая полоска зари. Измотанные и совершенно не выспавшиеся, они дремлют пару часов, сохраняя тепло любовных объятий. И когда время показывает восемь, а в воздухе чувствуется прохлада, предвещающая дождь, пара уже сидит за письменным столом и старательно восстанавливает информацию испорченных чаем бумаг, переписывая её заново. Сакура по-прежнему безотчётно счастлива – она, наконец, совершенно не чувствует себя одинокой.