Ты мой, Рик

Ты помнишь, Рик? Каждый потухший взгляд, охваченный смертельной панацеей. Ощущение всевластия, столь пьянящее и возвышающее. Говорят, именно любовь меняет людей. Ложь. Ты помнишь, Рик? Каждый взгляд, молящий о спасении. Щелчок. Выстрел. — О, милостивый государь, отпусти мои грехи. Ты помнишь, Рик? Каждого, жизнь которого ты посмел забрать. Вспомни. Не эту ли мольбу ты слышишь в своих кошмарах? Смотри, Рик. Его улыбка, смех, голос. Ненависть. Тебе все ненавистно в нем. Но почему же? Смерть друзей? Причиненные увечья? Или страх? — Ты мой, Рик, — голос сладостно повторяет снова и снова. Помешательство.

***

Звуки природы поникли в молчании, будто бы ожидая наихудший исход. Карминовый рассвет зловеще навис над горизонтом, заставляя все окружающее изобилие красок подчиниться пугающему мраку, столь холодному и трепетному. — Эй, вы там оглохли? — с недовольством, спросил Ниган с силой, сжимая гудок, — Еще секунда и ваш любимчик останется без своего любимчика. Ну, вы поняли, да? — раскатистый смех эхом разнесся по Александрии. Рик с безразличием глядел на своего клятвенного врага. Он устал от бесконечных унижений и жизни, что, впрочем, и жизнью-то нельзя было назвать. Оглядываясь назад, Граймс вспоминал все свои победы ценной человеческих судеб. Он медленно, но верно сходил с ума. И сейчас, после столь долгой разлуки, даже нерв не тронулся на лице бывшего странника. — Ну, наконец-то. К вашему сведению, я прямо-таки заебался ждать. Так себе сервис, хочу сказать! — с тем же привычным наигранным восторгом продекламировал Ниган, когда ворота наконец сдвинулись с места. За время пребывания в «камере пыток», Рик, подобно мученику, стал отчетливее различать человеческие эмоции. И в лице Юджина он не увидел чего-либо, что могло измениться за это время. Вся та же трусость нагнетаемая страхом. — Ну что, умник, не ждали? — Н-н-нет, — тихо произнес Портер, опуская глаза. Он по обыкновению не мог смотреть на Нигана, стараясь не встречаться взглядом с олицетворением самой, что ни на есть, смерти. Однажды, после того самого трагичного момента, о котором наслышан чуть ли не каждый, Юджин поделился своими сокровенными переживаниями с Риком. Разговор начался все с той же, впрочем, уже надоевшей, фразы о своей виновности в смерти друзей. Хоть и Портер был умный парень, что, несомненно, отличало его от других, но характером был, к сожалению, слаб. Иногда Граймс с удивлением смотрел на горе-ученого, который со столь слабым представлением об опасности нового мира смог выжить. Но потом, переведя взгляд на Абрахама, иронично улыбался, с немой благодарностью за бесчисленное спасение Юджина. И вот, этот человек, после потери своего вечного спасителя и друга, смотрел на Граймса сжимая в руках белую тряпку, и с горестью рассуждал о смерти и страхе перед тогдашнем новоиспеченным врагом. Портер боялся смотреть в глаза Нигана только из-за образов мертвых друзей, что возникали в его голове при встрече с убийцей. — А где все остальные? — Ниган перевел свой насмешливый взгляд на опустевшие улицы. — Многие отправились за припасами, а другие заняты реставрацией стены, которую Саймон снес, — в один момент, выслушивая это оправдание, Граймсу стало настолько тошно от происходившего вокруг хаоса, что захотелось молниеносно перепрыгнуть на водительское сиденье и расшибить голову об потрепанный временем руль. Но совладав со своими пагубными желаниями, он с силой ударил по гудку. — Сукин сын! — со злостью процедил Спаситель, который совершенно не ожидал такого поведения от человека, который фактически перестал для него существовать. — Может быть, ты откроешь эту чертову дверь! — бесцеремонно ответил Граймс, выглянув из окна. — Неужели ты снова обрел дар речи, Рик, — с издевкой парировал «главарь». Казалось бы, Ниган даже обрадовался этому моменту. Спаситель, заставив Граймса пережить невыносимое, символично поставил крест на неугомонном враге. По дороге в Александрию он с досадой смотрел на очередного «погорельца своей души», но сейчас, когда шериф снова стал показывать свой характер, Ниган будто бы воодушевился. — Тогда, раз ты еще можешь считаться главой этой «деревни», то познакомься. Это Билли, — на всеобщее обозрение вышел среднего роста мужчина, лет 38. Его черные, как смоль, волосы, совершенно не сочетались с ярко-зелеными глазами, но при всем этом, лицо его было гармонично сложено. Он выделялся среди тупого сброда спасителей, не только одеждой, которая больше подходила подростку, но и ощущением, что Билли будто бы принудили находиться здесь. Мужчина приветливо помахал рукой Рику, который совершенно не обращал никакого внимания. — Только будь осторожен, он хоть и славный парень, но есть одно «но». — Хм… — протянул Граймс, разглядывая это «недоразумение». — Про раздвоение личности слышал? Так вот, лучше Билли не злить, — похлопав мужчину по плечу, Ниган многозначительно улыбнулся. — Теперь понятно, почему он здесь оказался, — подумал Граймс. Он с некой жалостью посмотрел на вмиг погрустневшего мужчину. Рику, стало по-человечески, жаль его, — Ужасно, когда тебя используют как расходный материал, — заключил шериф. Но, неожиданно, знакомство прервал уже давно знакомый человек. — Где он! — доносилось издалека. Этот требовательный голос узнал даже Ниган, который с недовольством встретил Мишон. — Ах, да, я и забыл! Только вот, шоколадка, я бы призадумался об ориентации твоего, столь, горячо возлюбленного, — по изменившемуся голосу спасителя было заметно, что тот был совершенно не рад появлению Мишон, — Если бы она хоть раз сделала какую-нибудь херню, то я с удовольствием бы размазал ее мозги по асфальту, — подумал Спаситель, открывая дверь Граймсу. Изумрудные глаза пленника встретились с подошедшими жителями Александрии. Они были измучены тоталитарным положением в том месте, что когда-то можно было назвать домом. Их лица не вызывали ни улыбки после долгой разлуки, ни спокойствия. Пройдя несколько шагов, Рик почувствовал, как тело предательски задрожало, сковав, и не позволяя двигаться дальше. Он вдруг почувствовал всю ту усталость таившеюся в душе. Упав на землю, Граймс, своими окровавленными пальцами закрыл лицо, пытаясь не видеть измученных людей которых он подвел, но истошный крик вырвался из его уст. В нем было все, и боль, и отчаяние, и гнев. Все смешалось в мрачную палитру происходящего, а раскатистый гром лишь предвещал надвигающуюся беду. Это было сравнимо помешательству, когда последний стержень рассудка, не выдержав, с треском ломался, обнажая каждый нерв. — Ненавижу! — выкрикнул Граймс. Все тот же смех раздался в унисон с трепещущей мелодией природы. — Кажется, его пора списывать, — подойдя ближе к разъяренному Граймсу, Ниган крепче схватил Люсиль и ударил обезумевшего, то ли от горя, то ли от бессилия, Рика. Но сраженный битой безумец, лишь громко засмеялся. — Ты мой, Ниган, — громко прокричал Граймс, направив дуло пистолета на своего заклятого врага.