All that Glitters

Стоило остыть, отбросить эмоции, и выходило, что грызла меня только неизвестность. Если бы я знал просто место на карте, куда он уезжает, слышал хотя бы отдельные звуки, видел экран его монитора, если бы он хоть раз позволил мне переступить порог его студии, все было бы в порядке. В первый день занятий он не пришел. Я просмотрел список студентов — его имя там по-прежнему было. На второй день я подошел к куратору и сказал, что Ким Джеджун отсутствовал на занятиях вчера и сегодня, а телефон не отвечает. — Ах да, — ответили мне. — Забыл сказать, у него свободное посещение. — Так что, он может вообще не ходить? — нахмурился я. — Видимо, да. Но, конечно, на тестах присутствовать обязан. Тесты были еще очень нескоро. После колледжа я зашел к нему — никто на вызов не ответил. Возможно, его не было дома — или не хотел меня видеть. Другого номера телефона у куратора не было. Немного успокаивало то, что о свободном посещении Джеджун договорился еще в конце прошлого семестра — выходит, не я был тому причиной. Не знаю, сколько еще времени я маялся бы, если бы не встретил в коридоре ту девушку — больше я не знал никого, кто мог быть с ним связан. — Послушай… — остановил я ее, волнуясь и судорожно соображая, как не упустить этот, последний, наверное, шанс. Теперь я молился, чтобы их связывало что-то большее, чем записка на экзамены. — Ты ведь знаешь Ким Джеджуна? — Кого? — переспросила она, но не столько удивленно, столько настороженно. — А… Не то чтобы знаю… — Мне очень нужно его увидеть, — признался я. — Серьезно. Она ухмыльнулась. — Ух ты, вот оно как… — Будто бы задумалась, окинула меня оценивающим взглядом и снисходительно сообщила: — Ну, вообще-то в субботу он выступает в клубе NO.X, в восемь начало. Если придешь пораньше, может, сможешь его… увидеть. Только билет заранее купи. Надо ли говорить, кем я себя почувствовал? Клуб NO.X оказался приличным местом, отмеченным четырьмя звездочками, и был не совсем клубом, а скорее концертным залом, рассчитанным примерно на две тысячи зрителей. Куда круче, чем я мог себе вообразить. На его сайте действительно был заявлен субботний концерт. И не группы, как я было предположил, а сольного исполнителя — некого JJ. С афиши на меня смотрел до неузнаваемости отфотошопленный Джеджун: длинная блондинистая челка и серые глаза в дымке темных теней, легкая полуулыбка на подкрашенных губах. Неправдоподобно белые пальцы и тяжелый перстень черненого серебра. Я не мог совместить в голове его образ с этой картинкой, но купил билет. В толпе девушек я чувствовал себя неуютно, и их радостное возбуждение только еще больше напрягало. Конечно, с такой внешностью, как у Джеджуна, фанатов можно приобрести на ровном месте, но клуб был заполнен до отказа. По совету моей знакомой я пришел пораньше, в холле купил альбом — среди геометрического рисунка на обложке название еще нужно было разглядеть, — и успел встать поближе к сцене. Только хотел пойти в бар, выпить чего-нибудь, как народ потек рекой, и я не решился покидать свое место. К началу концерта меня тоже потряхивало от возбуждения. Джеджун вышел на сцену последним, когда музыканты заняли свои места и начали играть. Он был одет в рваные джинсы и черную кожаную куртку; волосы будто слегка взлохмачены и небрежно откинуты назад, на ногтях черный лак, кольца из белого металла, глаза подведены и, кажется, серые линзы. Я смотрел на него и думал, что не знаю — таким чужим и далеким он казался отсюда. Он подошел к микрофону, обнял его ладонями и запел. Вопли и визги утонули в мощных звуках музыки. Я стоял не дыша, не чувствуя, как меня толкают; не совсем узнавал его голос таким, усиленным аппаратурой, но, господи боже, даже не подозревал его настоящей силы и глубины. Столько оттенков эмоций, такие чистые и пронзительные, рвущие душу ноты и слова… Standing in silence, got nothing to say На перекрестке мнимых путей. Я не провидец — хрустальный шар могу лишь разбить. Хоть окно, хоть дверь — Где выход мне искать теперь Из этого нигде? Мне было более чем знакомо то, о чем он поет. I saw the shining, You didnʼt explain Cолнце, согрев, ослепило взамен. Я не монах — вериги под кожей с улыбкой носить… И я не сомневался, что он написал эту песню сам. Он двигался вместе с музыкой, однако почти не отнимал рук от микрофонной стойки, и движения эти были, скорей всего, импульсивными. Взволнованно проводил рукой по волосам — cбитые и взлохмаченные прядки не портили этой прически, а у меня сердце замирало каждый раз. Говорил «Спасибо, что вы пришли сегодня», понизив голос — тепло и мягко, и толпа оглушительно орала в ответ: «Я люблю тебя!» У меня вырвался истерический смешок: что перед этим мое неловкое признание? Кроме неизвестных мне, странноватых, но красивых песен он спел несколько популярных старых рок-баллад — вроде и близко к оригиналу, но с его голосом знакомые до потери смысла слова звучали совсем иначе: более чувственно, даже трогательно. Две из них, кстати, я видел на его страничке, но значения не придал. Потом, без перерыва, взрывную песню об ослепительном солнце и стоящих часах. Его голос, казалось, пропитал меня насквозь. Я узнавал какие-то нотки, модуляции, они отдавались у меня в паху. Наверное, многие в этом зале отчаянно хотели его, но я-то знал, каково это. Я ждал энкора — мне, как и вопящим фанаткам, не хватило его. Он вышел и сказал, что последняя песня не вошла в альбом. В зале воцарилась тишина. Отвернувшись, он откашлялся в кулак, крепко взялся за микрофон, и после одного громового аккорда запел. Watching U walk out my life Огонь души моей дрожит так, что едва не гаснет и стало небо темней темно даже днем i miss U i hate U i love U how did i let U down? Я жизнь заплачу за беспечность Ты стоишь больше нее Ты стоишь всего Он запнулся на одной строчке, неосознанно поправил волосы. …i simply love U to death, i love U to death. Я едва дышал, в горле было солоно. Как я мог увидеться с ним? Да просто пришел на фансайн — другого пути в обозримом будущем я не видел. Я не был там единственным парнем, но на меня косились, конечно. Теперь мне было все равно — я бы голыми руками раскидал эту девчачью очередь, чтобы взглянуть ему в глаза. — Ваше имя? — спросил он, взяв протянутый диск. — Чон Юнхо, — ответил я и встретился с его ошеломленным взглядом. Мужчина в костюме вежливо попросил не задерживать, и Джеджун, опомнившись, быстро подписал мой диск. Я вышел из клуба и закурил, медля открывать коробку. Сердце колотилось. Белая страничка в начале буклета, оставленная специально для автографа, была пуста. Не веря глазам, я пролистал буклет, и на последней странице увидел написанное вверх ногами через печатный текст: «Придешь?» Я пришел и остался. Он встретил меня усталый и издерганный; глаза, в темных кругах без всякого мейкапа, смотрели печально. — Господи боже… — прошептал я, протягивая руки. Он позволил обнять себя и пробормотал в мое плечо: — Можно просто… — А потом долго вздыхал, отворачиваясь, моргал и тер покрасневшие глаза. Он даже плакать толком не умел. Я молчал, наверное, с минуту — меня переполняли чувства, — но едва отрыл рот, как все переживания последнего времени полились сплошным потоком: и как я скучал, и как волновался за него, и такое, что стыдно повторять. — … и ты серьезно рассчитывал прятаться от меня по сценам стадионов? — Какие стадионы?.. — слабым голосом отозвался он. Посмотрел на меня и рассмеялся сквозь слезы. Оказывается, это был всего второй концерт в таком большом клубе — и первый альбом. Но я чуял, что стадионы не за горами. Джеджун был прав, я долго не мог принять это как должное. Мне не нравились серые линзы и лак на ногтях — он был с ними совсем чужой. И хотя я был восхищен его голосом, музыка, которую он писал, оставалась для меня странной, мудреной, а тексты частенько пугали. Мне трудно было мириться с тем, что он чертову уйму времени складывал строчки, чтобы высказать то, что никак не получалось вовремя. Я ломал над ними голову, и вдруг разгадывал запоздалые ответы из наших ссор — едва прикрытые поэзией его голые нервы. Меня поражало, как он, такой замкнутый, находит в себе силы флиртовать с целым залом. Он верил — или старался верить, — что его растущая популярность означает лишь то, что людям знакомы его чувства, что он не один такой в этом мире. Это так, но только отчасти, и я не решался сказать ему, что им просто нравится любоваться его безупречными чертами и слушать томительно-сладкий голос. Но я не запутался — я знал, почему на сцене у него такая прическа.