All that Glitters

Конечно, за пару месяцев я узнал о нем много нового. Например, секрет его идеально выглаженной одежды: в гардеробной у него стоял паровой манекен. Одевался он очень просто — джинсы, футболки, спортивные или кожаные куртки, а дома часто просто легкие просторные штаны и ничего больше, но я ни разу не видел у него старых, поношенных вещей. Он долго зависал в ванной, и однажды я обнаружил его кривляющимся перед зеркалом. Это выглядело бы смешно, будь на его месте кто-то другой, но с его внешностью смотрелось круто: все эти томные взгляды, прикушенные губы, загадочные полуулыбки… Тогда я уже точно знал, что это просто в колледже он слишком напряжен и насторожен. Со мной наедине он и смеялся, и хмурился, и вообще проявлял эмоции достаточно для своего флегматичного характера. Он принимал кучу каких-то витаминов и биодобавок… И не любил фотографироваться. Заставить его позировать было нереально, но иногда я снимал его спящим, или просто исподтишка. Потом показывал ему фото — он получался на них просто потрясающе. Он только вздыхал и просил: — Удали, пожалуйста. — Это только для меня, — оправдывался я. — Зачем? Ты меня и так видишь постоянно. — Особенно когда ты закроешься на сутки в своей берлоге, — огрызнулся я. Последние две недели перед экзаменами он пропадал там очень часто. Может, учил — я не знаю, чем он там занимался. И меня это напрягало. Сначала я ждал, что однажды он переступит свое стеснение и покажет мне; обещал себе, что в любом случае буду поддерживать его увлечение и относиться с уважением. Мне даже был понятен его страх, что я, услышав то, что он пишет, разочаруюсь или стану воспринимать его через призму его творчества. Но время шло, и стало ясно, что он не собирается пускать меня в эту часть своей жизни. Черт, я даже слышал, как он договаривается по телефону о встречах, о записях каких-то — то есть, кого-то он в это посвящал. Почему не меня? А иногда я вспоминал про семь книг о счастье, и меня охватывал ужас. Просто хотелось выломать к чертям эту дверь. Мы не ссорились только потому, что, едва уловив мое недовольство, Джеджун сбегал туда, а к его возвращению я успевал перегореть и радовался, как запертый на сутки в пустом доме пес, звуку открывающейся двери. Полное согласие, понимание и счастье было у нас только в постели, и немного после. Из-за этого всего экзамены я сдал гораздо хуже ожидаемого. Он тоже, но хоть лучше меня. Как-то я застал его в учительской, и краем уха слышал, как наш куратор о чем-то уговаривает его: — … и для тебя будет очень хорошо. Подумай, Джеджун, еще есть время… — Нет, — услышал я его голос. — Извините, я не могу. А сразу после экзаменов он покрасил волосы. Нет, ему очень шел этот светло-русый цвет, но было настолько непривычно, что я, наверное, не очень убедительно ему это сказал. С такими волосами он вообще казался нереальным. Я спросил его, с чего он вдруг решил это сделать. — Давно хотел, — признался он. — Так светлей как-то. Возразить тут было нечего. Я быстро привык, и мне тоже стало казаться, что так лучше. Во всяком случае, это было обратимо, в отличие от татуировок, и я постарался обрадоваться хоть этому. Надписи на его груди и спине смотрелись красиво, даже изыскано, но все равно виделись мне как какое-то заклятие. Я гадал, каким он был до них. Я с надеждой думал о каникулах: может быть, у нас будет больше времени, может, мы даже выберемся куда-то — напряжение росло, и я уже боялся психануть и все окончательно испортить. Наши отношения стали для меня зависимостью: периоды ломки длились все дольше и мучительней, а доза требовалась все больше. Одного только секса не хватало для полного удовлетворения, несмотря на то, что Джеджун по-прежнему отдавался ему целиком, со всей страстью. Вот уж в чем мне не на что было пожаловаться. И даже когда я захотел взять его так, как он меня всегда, он был готов. Поняв, что для него это впервые, я чуть было не отступил. — Почему? — спросил он. Мне показалось, что даже с обидой. — Тебе будет больно, Джеджун-а… — не мог решиться я. — Наверное, даже очень больно… — Пусть. Я хочу. И какая-то часть меня испытывала садистское наслаждение от того, как искажалось его лицо, как он прижимал ко рту сжатую в кулак руку, пытаясь это скрыть. Наверное, подсознательно я хотел вернуть ему часть своей боли. А между тем достать дозу становилось все трудней: Джеджун часто уезжал днем, даже при мне — я видел в окно, что его ждала машина. Все субботы до единой мы проводили порознь — только завтракали вместе, если накануне наши алкогольные разговоры не заканчивались его добровольным заточением в студии. На наши сто дней я купил букет белых лилий, пристроил его на робот-пылесос, и зациклил на дверь студии. Бедняга бился туда часа полтора, но моя затея увенчалась успехом. Джеджун открыл дверь, и букет очень удачно кинулся ему под ноги. Сначала шарахнувшись назад, потом он долго смеялся, и мы провели отличнейший вечер с шампанским, после которого у меня наутро трещала голова. Что еще я мог ему подарить? Что мог ожидать от него? На сто пятый день мы крупно поссорились. Я немного спрашивал о его семье, немного говорил о своей. Но о том, о чем догадывался по обмолвкам куратора, конечно, не решался. Родители живы, он единственный ребенок — правда, он задумался, прежде чем ответить на этот вопрос, и прозвучало это неуверенно. Я решил — что было, то было, — и не давал ему знать, что слышал об этом. Я не собирался лезть в его голову и копаться там, просто хотел понять, что у него на душе сейчас, когда мы вместе. — Мне хорошо, — ответил он, ненадолго задумавшись. — У меня есть все… Все, что я хочу иметь. Наверное, он просто не сумел сформулировать свою мысль, но меня его ответ покоробил. — А что ты хочешь иметь? Он тяжко вздохнул, помолчал и неуверенно произнес: — Все, что имею сейчас. Долго перечислять. Конечно, мне бы хотелось, чтоб он сказал: «Ты — это все, что мне нужно». Но он воспринял мой вопрос слишком буквально, и этой капли хватило — чаша моего терпения и так была полна, и все, что там накопилось, полилось наружу. Я не обвинял его прямо, просто высказал все, что думал и чувствовал сам — да ведь и обещал ему быть честным. Нет смысла это описывать, но должен признаться, голос я повышал и в выражениях не стеснялся. Он выслушал меня с каменным лицом, ничего не ответил и закрылся в студии. Через пару часов тихо вышел, переоделся и уехал. Я не стал его дожидаться. Зная, что уснуть все равно не смогу, я встретился с друзьями — в последнее время мы виделись только по субботам. Мы выпили соджу и пива, но напиваться я боялся, и все равно, вернувшись домой, до утра пялился то в потолок, то на единственное его фото в своем телефоне. В мыслях я раз десять разругался с ним в пух и прах, и столько же раз помирился — в них не было гнетущего молчания и звуконепроницаемой двери. Мне мерещилось, что тот, с кем он уезжает, сейчас мокро и пошло целует его, лапает за бедра, лезет пальцами под пояс джинсов — в моем воображении это был мужик средних лет в костюме и с лоснящимся лицом. Я гнал эти видения, пытался представить, как Джеджун пишет свою музыку: наигрывает на клавиатуре, край которой я видел в приоткрывающейся двери, замирает, задумавшись, быстро чиркает по бумаге или щелкает мышкой, подавшись вперед и сосредоточенно пялясь в экран. Омерзительные картинки были куда реальней: я мог представить себе сочные звуки поцелуев, глухие стоны и даже резкий вздох Джеджуна, поджимающегося от прикосновения холодных пальцев к голому животу. А звуков музыки я не слышал. Вытерпел я чуть больше суток, потом приехал. Джеджун спал на диване в гостиной, в джинсах и майке, свернувшись калачиком на боку и зябко обнимая себя за плечи; голые ступни всунуты между диванными подушками. Наверное, если бы не кондиционер, меня с порога сшибло бы запахом перегара и табака. — Господи боже… — прошептал я, принес из спальни одеяло и укрыл его, а потом принялся наводить порядок. Такого за ним не водилось: даже напиваясь в хлам, он находил силы выбросить пустые бутылки и окурки, сунуть посуду в посудомоечную машину и протереть стол. Не думаю, что это было только при мне, такие привычки вырабатываются годами и не теряются в одночасье. Наверное, я все-таки шумел, и он проснулся. Открыл мутные глаза, моргнул и резко сел. По пути я думал, что скажу ему. У меня было много вариантов, но я не знал, какой из них правильный. В итоге, глядя на него, помятого, полупьяного-полупохмельного, со спутанными волосами, с понурым взглядом, я произнес только: — Ничего… Давай в душ, я сделаю кофе. Никаких объяснений не случилось: из ванной он вышел посвежевший и повеселевший, приготовил завтрак, мы повалялись еще пару часиков, а потом он вдруг позвал меня прогуляться. Мы пообедали в итальянском ресторане, а после, по пути домой, зашли в магазин. Он спросил, какие кроссовки мне нравятся, и я, решив, что он хочет их себе, выбрал самые стильные: черные, с лаконичным дизайном и тонкой серебристой отделкой. — Примерь, — попросил он и виновато добавил: — Я правда забыл про сто дней… Это был дорогой и очень неловкий подарок. Я прикусил язык и просто поблагодарил его. Мне казалось, до него дошло, что я пытался ему объяснить, и больше нет нужды выяснять отношения. Что теперь все будет хорошо — «хорошо» в моем понимании. Но его хватило только до следующего утра. А я вытерпел неделю. Мы расстались, лежа в постели, после ленивого и знойного утреннего секса — так же нелепо, как и все наши отношения. — Знаешь, что я чувствую сейчас? — спросил я. — Нет, — просто ответил он, рассеянно возя пальцами по моему животу. — Тебе это неинтересно. — Я закрыл глаза. Он не умел говорить о своих чувствах, и, наверное, точно так же не умел спросить о моих, но от этого было не легче. — Это не так, — тихо произнес он, убирая руку. — То есть, ты хочешь знать? — уточнил я. Я думал, если буду затыкать себя и дальше, то просто взорвусь, и от меня ничего не останется. — Мне паршиво, Джеджун-а. Только что было хорошо, но опять паршиво. Мне тошно. Когда ты уходишь туда, я теряю тебя. Каждый раз. Я понятия не имею, чем ты занимаешься там, и… Ты можешь себе представить, каково это? Нет? Так я скажу: это просто невыносимо! — Я занимаюсь музыкой, — прошептал он, весь подобравшись, будто я собирался ударить его. — Докажи. Он опустил глаза. — Не… Нет. Не сейчас. Я не закончил… — У меня нет больше сил сидеть тут, ждать и верить, — жестко ответил я. У него был такой виноватый вид, что я думал, сломается. — Тогда уходи, — глухо проговорил он, глядя мимо. Я ушел. Пока одевался, еще надеялся, что он остановит меня, но он не остановил. В лифте у меня перед глазами стояло последнее увиденное в дверях спальни: напряженные пальцы в легких блондинистых волосах. Я в мыслях не держал, что ухожу навсегда. В первый день меня держала обида, еще с неделю — гордость. А потом — номер вне доступа, молчащий домофон и код двери, который больше не работал. До начала занятий оставалось две недели, и я надеялся, что мы неизбежно встретимся в аудитории. Не слишком верил, что есть еще один шанс, просто хотел увидеть его. Скучал до слез и ужасно волновался.