Басурманин

* * * …Сбросил Ильяс наземь простые свои одёжины и забрёл по колено в тёплую, пахнущую тиной озёрную водицу. Под босыми ногами его похлюпывал скользкий ил. По колено забрёл Ильяс, по ляжки — смуглые, тощие, но привыкшие крепко-накрепко стискивать бока неосёдланной лошади. Пегая низкорослая кобылка татарская смирнёхонько паслась на берегу, щипала траву да гривой потряхивала. Был Ильяс гибок и тонок станом смуглым, как ивовый прут, того и гляди, переломится. Блестящие волосы свои он в косу заплёл, и коса та змейкой вилась меж острых его лопаток, как у девки красной. …Княжичу Буслаю так и примстилось, что девка татарская молодая перед ним купается, воду пригоршнями льёт на плечи узкие, плещется, будто утица дикая. И невдомёк ему, дурному, было, что татарки в строгости себя блюдут, верхами к озёрам лесным, чтоб ополоснуться, не скачут… Высок ростом был Буслай, крепок телом, статями воинскими могуч, дланями силён. Отодвинул он ветку осокоря, очами соколиными, ясными, как небо, уставился на девку татарскую лакомую. Враз помутилось в голове у него, кровь горячая ключом бурливым вскипела, когда увидал он перед собою тело стройное, косу длинную, змеящуюся до самого усеста, от воды поблескивавшего да округлого. Не стерпел княжич такого вида прельстительного, вздрогнул весь, да так и прянул из кустов жеребцом нестреноженным. Но не привык он девок красных приневоливать — лаской, а не таской возжелал обиходить татарочку. Потому и окликнул тихонько: — Краса ненаглядная, взгляни ты на меня… Не бойся! Ровно калёной стрелой ужаленная, обернулась к княжичу девка, полыхнув глазами раскосыми да тёмными, как безлунная полночь. И не красой-девицей предстала она перед Буслаем обомлевшим, а ярым коршунёнком хищным, рысёнком камышовым, диким. Воином басурманским! Отшатнулся княжич, тоже как стрелой поражённый, выпустил из рук поводья Буяна, коня своего верного. А басурманин молодой метнулся прочь из озера, как зверь, врасплох охотником застигнутый, но по воде, по илу вязкому разве побегаешь? Буслай, как был в портках и рубахе белой, посконной, так по пояс в озере и очутился. Сапоги красные по щиколотку в ил ушли, но успел он ухватить татарчонка бедового за локоть острый. Ухватил — и выдохнул с весельем рьяным: — Попался, басурманин! Тот сперва вскрикнул тонко и свирепо, а потом драться кинулся, да так бешено, что княжич еле-еле его скрутил. Голого да мокрого выволок на берег, зуботычинами угощая не жалеючи, потому как татарин, ровно волчонок, клыками острыми, белыми норовил его рвать. Но, кровью захлебнувшись, притих, только сопел, взорами молниеносными русича прожигая. Тот же дышал тяжело, запыхавшись, но добычу свою нежданную держал крепко, не давая воли, руки тонкие за спину ему беспощадно заломив. Отдышался Буслай, и давай гадать, что ему с пленником изловленным творить. Выкуп татары, знамо дело, не станут за такого юнца неважного, роду незнатного, да и воина неумелого, платить. А в доле рабской, что тоже ясно княжичу было, не жить татарчонку, не служить в хоромах княжьих верой и правдой. Тот скорее на нож бы кинулся или с обрыва на камни, как жеребец степной, которого объездить пытаются. Но и отпускать его несподручно было княжичу. Враг ведь! Вон как сверкает очами злющими. Буслай слегка его встряхнул — пыл лишний остудить. — Как тебя звать? — вопросил зачем-то. Татарин сперва молчал, супился, носом окровавленным хлюпал. И вдруг вымолвил будто бы грозно, а на деле хрипло и жалобно — как щенок, скульнул: — Отпусти… — Какой мне прок тебя отпускать? — возразил княжич. Руки тонкие, смуглые, в его больших ладонях зажатые, ему нестерпимо горячими показались. Басурманин снова губы прокушенные разжал. — Услужу… — выдавил едва слышно. — Ежели отпустишь… — Как это услужишь? — заморгал Буслай и вдруг вспыхнул весь, словно дуб в грозу, багровым пламенем залился. Почуял он, как тело татарина, гибче лозы, уже не трепещет в его руках птицей пойманною, а вьётся-прижимается к телу княжьему под промокшей одёжиной, к елдаку его налитому! Обмер княжич. Басурманин же, осмелев, и вовсе несусветное принялся творить: змеёй между ляжек княжича скользнул, совсем порты ему спустив, и ну извиваться-тереться собственным елдаком вздыбленным, ядрёным о княжье пылающее естество! Взрыкнул Буслай медведем раненым, хотел отпихнуть охальника, но куда уж там. Руки его могучие сами улеглись на точёные плечи басурманина, покрепче к груди широкой прижимая. А там и не заметил княжич, как оказался на траву опрокинут — так, что небеса голубые над ним сперва закружились, а потом загорелись огнём блескучим, таким же, как нож в тонкой руке басурманина. Княжич так и окаменел, ровно его елдак, и на траве распростёрся, чуть дыша. Руки невольно разжал. А татарин проклятый, к жиле яремной на его горле нож приставив, заёрзал уже свободно на ляжках Буслаевых. Всхлипывал он, как девка, и тоже шею смуглую выгибал, ёрзал, пока оба не опростались, стеная и хрипя, словно в падучей. Срам-то какой… сладкий! Опамятоваться Буслаю не дал басурманин: птицей взметнулся с травы примятой, засвистел так, что уши заложило, — и вмиг оказался на спине лошадки пегой, из кустов на свист выбежавшей. Прямо голяком и взлетел, запретным сверкнув. И нож княжий, отцом дареный, унёс. Басурманин, как есть басурманин! — Звать-то тебя как?! — снова прокричал княжич вослед ему, но опять ничего не ответил татарин. Только голову черноволосую, лохматую повернул, зубами белыми блеснув в улыбке — лихой и охальной. * * * …— Тебя как звать-то? — раздался над головой Буслая звонкий голос, и тот вздрогнул, подскочил, больно ударившись макушкой о край плацкартной полки. Заснул, как дурак, сидя. Привидится же такая стыдоба! У него в джинсах даже горячо стало. Хорошо, что не мокро… С верхней полки на него насмешливо и удивлённо смотрели раскосые глаза, тёмные, как безлунная полночь. — Иван Буслаев, — послушно ответил он, чувствуя, как дрогнул невесть отчего голос. — А тебя? Смешно, но он даже дыхание затаил, ожидая ответа. Смуглый чернявый парень, гибкий, как лоза, пружинисто спрыгнул вниз и легко отозвался: — Ильяс.