Басурманин

Куницей юркой да гибкой, тенью тёмной, неразличимой проскользнул Ильяс в хоромы княжеские, таясь от дружинников, что дозор несли. Благо, ночь безлунная стояла, и не понять было: то ли это ветка качается под ветром, то ли прыткий кот за мышью охотится, то ли басурманин татарский в терем княжича Буслая пробирается. Даже псы дворовые — и те не насторожились и ни разу не брехнули. Птицей взлетел Ильяс к Буслаеву окну распахнутому и, как ласточка под стреху, нырнул в горницу. Тихо там было и темно, лишь светец малый чадил. Княжич ровно дышал, на постели разметавшись в одних исподних портках. Ильяс даже слюну проглотил, глядя жадно на его могутное тело, во тьме белеющее. Так и стоял в нерешительности, не ведая, что дальше делать: побудить или нет княжича. Ну, а ежели тот дозорных скличет? Ильяс и сам толком не знал, ради чего пришёл сюда, неразумный. Застыл, словно надолба, нож в узкой ладони сжимая. А Буслай спал сладко, и сон виделся ему такой же сладкий, медовый: будто бьётся у него в руках горячее смуглое тело молодого татарина, коего он за девку с косой принял, в озере купавшуюся. Жарко дышит татарин, встряхивает косой смоляной, смотрит в лицо Буслаю очами дерзостными. И чует Буслай, как под этим огненным взором его собственное естество жаром наливается. Взрыкнул он и пробудился, отяжелевшую голову с ложа вскинув. Тихо в горнице было, но Буслай доподлинно знал — есть кто-то здесь. Одной рукой выхватил княжич меч свой короткий, в изголовье лежавший, а другой рукой светец поправил, чтоб горел ярче. Не удивился Буслай вовсе, татарина из сна своего перед собою узрев. Стоял тот, как прут ивовый, тонкий да прямой, руки уронив, на Буслая глазами посверкивал. В руке — нож, и глаза — как два лезвия. Дрогнуло сердце Буслаево, но не от страха. Хотел бы его татарин прирезать — располосовал бы горло спящему. — Зачем пришёл? — спросил Буслай сурово, но голос тоже дрогнул. Повёл плечом татарин, ещё пуще глазами сверкнув. Коса иссиня-чёрная, тугая, на плечо ему упала. — Сам не ведаю, — выдохнул почти неслышно, будто ветерок прошелестел в листве. И с такою тоской, что душа у княжича захолонула. Но, не давая сердцу воли, он вскинул меч к шее татарина, туда, где жилка билась. Тот лишь глаза прикрыл, когда капля крови из-под острия по смуглой коже скользнула. — Брось нож, — ещё суровей повелел княжич, меча не отнимая. Разжал басурманин пальцы, и нож его зазвенел, о половицы ударившись. А сам так и не шелохнулся, глядел сквозь ресницы, будто лань подраненная. Не выдержал Буслай, отнял меч, наклонился и слизнул солёную струйку крови с тёплой кожи. Вот тут-то и вздрогнул татарин всем телом, отшатнуться попытался. Но Буслай ему и пошевелиться не дал — стиснул, как в стыдном сне, обеими руками так, что косточки захрустели, и сдёрнул с его точёных плеч ветхий кафтан. Отпрянул на миг, чтобы спутать локти татарину за спиной его же кафтаном. Чтобы порты сорвать затрещавшие, оставив в одних чувяках. — Такого желал ты? — процедил княжич, раздув ноздри. Татарин ни словом не обмолвился, лишь глянул так, словно испепелить Буслая взором своим решил. Не давая ни себе, ни ему опамятоваться, заломал его Буслай, распластав на ложе так срамно и сладко, как ни одну постельную девку доселе не пластал. — Шайтан! — прошипел татарин, змеёю вывернувшись на миг, вцепился зубами в руку Буслая. Взрыкнул княжич, но пленника не выпустил, и, едва тот зубы разжал, Буслай схватил с груды своей одежины ремень поясной. Сунул в рот татарину, затянул, как узду тугую. — Грызи теперь! — велел с хмельным смехом и косу шёлковую татарскую на кулак безжалостно намотал. За светцем потянулся — лампадкой масляной, — второпях едва не уронив. Капало масло, обжигая кожу, и так же горячо было внутри у стонущего сквозь узду татарина, но Буслай чуял, беспощадно его тараня, что тому в радость распарывающая горячая боль. А уж как блаженно было самому Буслаю — как в райском саду, хоть и знал он, что смертный грех сотворяет, что ждёт его не райский сад, а геенна огненная Когда же отпустил он татарина, сняв путы, тот и не шевельнулся, так и лежал, будто птица, оземь разбившаяся, только дышал тяжело и часто. Склонился над ним Буслай виновато, перевернул на спину, погладил по горячей щеке, по спутанным волосам, что из косы распустившейся выбились. — Краса ненаглядная, — позвал, будто девицу. — Имя-то скажи. — Ильяс… — прошептал басурманин, уже не чинясь. Ещё ниже склонился княжич, в губы распухшие его целуя. — Что делать мне с тобой? — выдохнул с тоскою. — Не могу тебя отпустить. И… проснулся. * * * В личке у него появилось свежее сообщение. Только одно. «Если ты тот Иван Буслаев, который в июле ехал поездом в Адлер через Казань, дай знать. Ильяс».