Без слов

Юнги не везёт. От слова «совсем». Либо жизнь мстит ему за опеку Госпожи Удачи, либо какая-то из старушек всё же сглазила его вчера. Либо это вселенский заговор, не меньше. Блондин топает по мокрому асфальту, молясь, чтобы кроссовок окончательно не проголодался и не попросил каши. Хотя он уже достаточно отклеился, чтобы лишить обувь и без того хлипкой подошвы, и держался на добром слове двух соплях клея. На новеньких джинсах хорошо виден разноцветный след от мороженого какой-то девочки, что превращало его в какого-то хипстера. По мнению Юна, этот цветок жизни точно часть заговора: ну не могут обычные дети с таким хладнокровным лицом робота втыкать лакомство в ногу прохожих! Потом ещё и потребовать возмещения! В пять лет! Мин сворачивает на свою улицу и чертыхается на серенады кита в желудке. До дома пара шагов, а он уже сходит с ума от голода, матерясь ещё и на потерянный кошелёк, пропажу которого Мин обнаружил уже на кассе в магазине, что не добавляло к настроению баллов. Наличных там было немного, карточки и документы были оставлены дома (как чувствовал), но вот факт, что ни поесть, ни доехать на автобусе до родной берлоги возможности не было, огорчал довольно сильно. Особенно вкупе с промокшими ногами и террористическим актом странной девочки. Последним штрихом должен быть либо радостный крик «Это была скрытая камера», либо рояль, что каким-то образом упадёт на непутёвую голову бедного репера. Кто и как смог бы сделать хоть один из вариантов, Юн старался не думать. Иначе параноидальные мысли вконец измучают блондина, и он уже сам поднимет злосчастный инструмент повыше и нырнёт под него назло всем несуществующим врагам и любителям розыгрышей. Вот только даже великий Мин Юнги не смог предугадать, что вечер закончится встречей лоб в лоб с толпой хорошо, но не особо приятно знакомых личностей. Ноги сами уже перенастроились на бег в обратную сторону, но его окликнули, заставляя врасти в асфальт. - D-boy! Давно не виделись! – разорвал тишину осточертевший уже блондину голос, от которого внутри что-то дёрнулось, сжалось, и бежать захотелось в разы сильнее. – Ты куда лыжи навострил? Мы тебя ждём. - Хэй, серьёзно? – с такой же наигранной радостью отозвался Мин и медленно, осторожно, как к смертельно опасному хищнику, пошёл к толпе. – Чем я обязан такой чести? - Здесь нет никакой чести для тебя, Шуга, - уже серьёзно парировал тот, давая понять, что шутками отмазаться не получится. Не в этот раз. – Или мне звать тебя Agust D? Как тебе удобно, мой сладкий? - А моё мнение сейчас будет учитываться? – усмехается блондин и с только ему присущей наглостью смотрит в глаза своему, кажется, уже бывшему начальнику и покровителю. Понимание, что сейчас его вряд ли даже в живых оставят после наглого предательства, придаёт смелости смертнику. Терять-то нечего. – Сэм, тебе ж всегда было на меня насрать. Так какого ты наезжаешь на меня за пару выпущенных микстейпов? Ещё и корчишь из себя клоуна местной свалки. - Наезжаю? Клоуна? – с таким притворным удивлением вскрикнул мужчина, что даже его бугаи захрюкали от смеха, мгновенно тушуясь под тяжёлым взглядом начальника. – Я пока ни слова претензии не высказал. А вот теперь говорю: кто давал тебе право продвигаться не со мной? - Я, - не задумываясь, выпалил репер и спокойно прошёл мимо, стараясь сдерживать нелепое шлёпание отрывающейся подошвы о кроссовок. Вот только гордое и от того ещё более нелепое дефиле прервали заслонившие широкими плечами проход питомцы Сэма. – Ещё вопросы? - Да, всего один… Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Вот только ни движения, ни адресанта удара парень не заметил. Банально отвлёкся на проехавшую мимо машину, шорохом шин будто дав отмашку дискуссии на тему главного вопроса вечера: выдержит ли Мин Юнги превращение из питомца Сэма Шуги в независимого Agust’а D? Пока выходило, что нет: живот болел во всех местах сразу, ребро точно было сломано и царапало изнутри мышцы, пальцы правой руки неестественно вывернуты, а рот наполнен кровью и осколками зубов. Это если не считать бесчисленные ссадины, ушибы и гематомы. Блондин не завидует тому врачу, к которому попадёт. И не завидует себе – шанс попасть к этому несчастному врачу уменьшается с каждым ударом. В какой-то момент бугаи прекратили свои издевательства, и физическое насилие сменилось на насилие моральное. Противный голос бывшей «крыши» впивался в мозг сквозь удары пульса и шум в ушах после сотрясения, навсегда отпечатываясь клеймом на коре мозга. Капслоком с подчёркиванием и жирным шрифтом. - Раз ты у нас такой самостоятельный, то попробуй выжить сам. Но если рискнёшь вернуться на сцену или, не дай Боже, пойти против меня – пеняй на себя. Хотя знаешь, если ты будешь умолять и хорошенько покрутишь передо мной своим упругим задом, я, так и быть, попробую тебя простить. А теперь, - очередной удар, теперь уже фирменных туфель пришёлся на вряд ли целую печень, а слух обжёг слащавый тон, - поздравляю со свободой, D-boy! Как только стих шорох берц и гул голосов, пульсация сознания в ушах тоже пошла на убыль, отключая Юнги от нестерпимой боли. Ещё никогда Мин так не желал обморока. Или смерти, если других способов избавиться от мучений для него не нашлось бы. Пустота. Звучит великолепно. Особенно в сравнении с таким шумом. Так почему бы не принять её с благодарностью и гордостью бравого борца за свободу? Вот только гул снова забил барабанные перепонки, а тело свело от медленно, но верно накатывающей боли. «Не умер», - мечется в голове заполошная мысль, от которой совершенно не становилось легче. Скорее отчаянное, маниакальное желание сдохнуть подавило даже природные инстинкты. Ни еды, ни воды, ни сна – ничего не хотелось так, как пули в висок. Секунда – и пустота, желанная и такая далёкая сейчас. Глаза от света жжёт даже под веками, а тело болит не отдельными участками, а одним сплошным комком бесполезной бесформенной плоти, будто по нему прошлись катком и сгребли наскоро в одну кучу. По рецепторам бьёт резкий запах медикаментов или чего-то такого, что есть только в больнице и только там, где лежат по-настоящему безнадёжные пациенты. Хреново. - Пх… Собственный хрип напугал и заставил вздрогнуть от ужаса. Это не эмоциональный порыв и никак не простое дыхание – скорее предсмертный вздох петуха, чудом выжившего после мясорубки. На смех всему курятнику. Лёгкие горят от простого кислорода, а нижние рёбра будто давили на органы, сросшись как-то не так. Если вообще сросшись. - Ты как? – раздаётся рядом голос настолько приятный, что неожиданно не причинял даже слабого дискомфорта, и, наоборот, успокаивал, отодвигая сладкие мечты о пуле в сторону. Вот только слабый и оттого ещё более жуткий хрип явно не особо походит на ответ. Что ж, пока это всё что Юнги может предложить. – Вот же нравится тебе нарываться на неприятности. Недоумение настолько ярко отразилось на лице Юнги, что смогло пробиться даже сквозь опухоль и гематомы. По крайней мере такой вывод сделал парень, еле сдерживая улыбку в ответ на задорный смех невидимого пока собеседника. Продолжить своеобразный диалог не дал врач, что с порога стал прогонять назойливого, по его мнению, посетителя и суетиться вокруг пациента с охами и ахами заботливого дедушки. По его долгим, но не особо сдержанным причитаниям можно было понять только то, что Мин выжил тем же чудом, что и петух в мясорубке, и проторчит в палате ещё минимум месяц, если не больше. Хотя за свою жизнь он может не волноваться, что без спасительного голоса неизвестного паренька скорее разочаровывает, чем радует. В белобрысую голову неожиданно приходит мысль, что это и есть тот самый неудачливый доктор, которому досталась морока вытаскивать репера с того света. «Надо будет его поблагодарить потом. Когда я не буду похож на плохо перемолотый фарш», - оставил в голове заметку парень и продолжил выслушивать наставления дедули. Проделав все необходимые процедуры и осмотрев мрачного и мысленно матерящегося пациента, врач покинул палату, а буквально через мгновение рядом скрипнул стул и повисло отчего-то неловкое молчание. Юнги даже постарался открыть заплывшие глаза, но мало того, что ничего не получилось, так ещё и веки отозвались ноющей болью, что не прибавляло оптимизма. Пришлось смириться со своей слепо-немой участью и превратиться в брата Большое Ухо. - И всё же за что тебя так? Участливый тон знакомого уже голоса неожиданно резанул по гордости. То есть он не выглядит плохим парнем? Не похож на обитателя андеграунда, для которого такие вот драки – обычное дело? Это с его-то репутацией! - Ты же такой милый… Кому успел насолить? Теперь слова не просто резанули, а приложили огромной кувалдой по и без того потрёпанному после злополучного вечера эго блондина. Было, мягко говоря, неприятно. Шуга – репер! Он пишет тексты, сотрясающие мощью огромные для их сферы залы! Один его взгляд заставляет парней трястись от страха и уважения, а девушек – заливать подвалы от восторга и желания! А для этого парня, что по голосу не казался старше, блондин кажется милым?! Более того, он ещё и отчитывает его, как маленького ребёнка, сломавшего ногу в школьной драке! «Только дождись, пока я вылечусь. Я тебе устрою милашку. Сам потом зубы не соберёшь», - взрыкивает мысленно Юн и пытается заставить себя лежать смирно. А наглец всё продолжает свою тираду. - Сколько тебя видел в магазине, не подумал бы, что найду когда-нибудь твою побитую тушку. Обычный парень, что вечно думает не о том, - грустно шепчет он, со скрипом покачиваясь на стуле. «Тоже мне психолог,» - бурчит всё так же мысленно «обычный парень» и невольно сжимается, становясь немного меньше. Становилось не по себе от мысли, что какой-то прохожий довольно неплохо его понимает. Читает, как книгу через чьё-то плечо, - понятно не всё, хотя смысл уловить можно. Но мысли тут же перетекают в другую сторону, когда репер догнал весь смысл слов. Магазин. Улица. Голос. Цепочка ассоциаций и воспоминаний мелькает в голове, складывается в картинку и молнией осознания пробегает по нейронам. «Тот самый парень-кассир». На веках, как на экране проектора, тут же замелькали записи из архива памяти, с которых с неизменно яркой улыбкой на детском лице на него смотрели искристые глаза симпатичного рыжика. Этот парень уже месяца два работал в магазине, куда ходил Юнги, возвращаясь домой. Взгляд кассира мёртвой хваткой впивался в блондина, стоило колокольчику над дверью звякнуть, оповещая о его приходе. Но от этого не становилось неуютно: обычно репер слишком глубоко уходил в свои мысли, чтобы заметить хоть что-то. Всё становилось неважно, когда в голове крутится очередной трек, а ноут с нужной программой – дома. - Я знаю, что ты можешь посчитать меня навязчивым или даже надоедливым, - с тихим неловким смехом прервал внутренний показ воспоминаний уже знакомый парень. – Я пойму, если ты так подумаешь. И, возможно, я потороплюсь, ведь ты даже ответить мне не можешь: челюсть, по словам доктора Ю тебе отбили не слабо. Да и в целом это выглядит так, будто я пользуюсь ситуацией, хотя это отчасти так и есть… - Мин уже триста раз пожалел, что не прикрывал лучше речевой аппарат: остановить этот поток несвязных слов хотелось нестерпимо. Как и провалиться сквозь землю от смущения, когда рыжик всё же закончил. – Ты мне нравишься. И уже давно. И без этого неподвижный Шуга оцепенел ещё сильнее, мало веря своим ушам. Нет, ему признавались до этого парни и ничего против этого репер не имеет, сам играет на обе стороны с переменным успехом, хотя и серьёзного опыта со своим полом не испытывал. Но все эти признания шли бонусом с фразами в стиле «Ты такой крутой», «Я в восторге» и тому подобное, а никак не с «Милый». И уж тем более признания озвучивались не у больничной койки отбивной с кровью, а у сцены восходящей звезде корейского хип-хопа. Здесь явно что-то не так… Пока блондин мучился внутренним диссонансом и предчувствием любимого вселенского заговора, посетитель продолжал что-то вещать, явно не волнуясь об односторонности «диалога» и продолжая задавать риторические вопросы один за другим. Под это щебетание Юнги незаметно для себя и заснул, озадачивая парня ровным, хоть и сиплым дыханием и явным игнором. В таком же стиле прошли ещё несколько дней. Посетитель только на второй день представился Чимином, всё так же довольствуясь собственными монологами. Оказалось, челюсть блондин сломали действительно основательно, и говорить пострадавший не сможет ещё какое-то время. Зато опухоль с лица немного сошла, и часто богатой мимики старшего хватало для красноречивого ответа на очередную фразу собеседника. А когда и этого было мало, спасал смартфон и целые пальцы левой руки. Так что совсем без ответа рыжик не оставался. Несмотря на вечные закатывания глаз на появление Пака, Юнги всегда был рад видеть своего самого частого посетителя. Вместе с ним в палату заходила радость и ни с чем не сравнимое умиротворение, которого блондину так не хватало в андеграунде. В такие моменты казалось, что даже в родительском доме не было так спокойно, как от улыбки и очередного рассказа этого непоседливого парня, которого иначе, чем с солнышком, ни с чем сравнить не получалось. Пусть порой Чима заносило, и сквозь сияние проявлялась патологическая любовь Пака к вниманию и некоторая наигранность, всё эти минусы сносило очередной волной искреннего позитива и восторга по поводу и без. Чимин же пробирался в палату при любой удобной возможности, чем злил дежурных докторов. Как он умудрился очаровать всех медсестёр больницы и уговорить помогать ему в вылазках в заветную палату с «лучшим другом, которого ну никак нельзя оставлять в такой сложный период», Юнги старался не думать. Но то, что рыжик был рядом каждый раз, как старший открывал глаза, подкупало и чертовски льстило. И опять же успокаивало. В редких случаях, когда Пака снова выгоняли и он только пробирался окольными путями назад или просто выходил по нужде, Шуга терялся и даже пугался, не находя сонным взглядом привычную фигуру. В такие моменты возвращение Пака сопровождалось не закатыванием глаз, а искренним вздохом облегчения и робкой улыбкой, ради которой младший готов был хоть по стенам пробираться к блондину. Но Чимин, к его нескрываемому огорчению, был не единственным посетителем этой палаты. Часто заходил кузен Юнги Тэхён, передавал привет от родителей из Дэгу и кое-какие гостинцы, что лежали в тумбочке до момента, когда дедушка-врач разрешит их съесть. Чуть реже по-деловому в палату заходил странный парень, которого Шуга называл Рэп Монстром и братом по духу, вызывая ревнивый взгляд Пака и смешок лучшего друга. Намджун рассказывал последние новости из их окружения и завозил по-настоящему нужные для больного вещи, чем радовал уставшего от больничной кормёжки старшего. После чего обязательно что-нибудь ломал, начиная от карандаша и заканчивая окном, которое пытался зачем-то закрыть. Чим всё время удивлялся такой неуклюжести, а блондин скорее рефлекторно перекрещивался и беззвучно молился, чтобы это ходячее бедствие не добило его в какой-то момент. Время шло, состояние пациента постепенно улучшалось, как и отношения парней. Теперь на появления рыжика Юнги всё чаще улыбался, да и не пугался его пропажи, зная, что рано или поздно тот появится. Да и Пак стал спокойнее относиться к «лишним» гостям и даже подружился с Моном, ведя диалог хоть с кем-то, кроме санитаров и медсестёр. Репер всё реже жаловался на боли и уже без проблем мог вставать с постели и бродить по территории. Вот только даже после восстановления челюсти из горла не исходило ни звука несмотря на заверения врача, что всё в полном порядке, и орган в порядке. Дело в другом. Юнги боится собственного голоса. Удар тяжёлого ботинка сильно повредил связки репера, но, как оказалось, месяца хватило, чтобы все анализы в один голос объявили о полном выздоровлении горла. Вот только одного здоровья Шуге было мало. Если говорить откровенно, плевать ему было на здоровье, лишь бы звучание не испортилось. Или вообще не остаться без голоса. Сама перспектива лишиться возможности выступать пугала до дрожи и дикого страха. Ни Чимин, ни Намджун, ни даже доктор – никто не смог уговорить упрямого и трясущегося от паники блондина произнести хоть звук. Ни один известный способ закричать, будь то испуг или боль, не помогали: Юн отказывался общаться даже шёпотом. Собственное молчание давало слабую, глупую, но всё-таки надежду, что стоит открыть рот – и прежний голос заполнит осточертевшую палату. Мин не хотел лишаться этой призрачного шанса на спасение, даже если это означало замолчать навсегда. Гордость и любовь к репу толкают, просят, умоляют уйти самому, но не признать, что его скинули со сцены, как какого-то избитого инвалида. Только не его. Только не парня, что ни о чём, кроме микрофона и ревущей толпы у его ног, не мечтал и не мечтает. Он не готов… Чимин с грустью смотрит, КАК блондин слушает последние новости любимого им андеграунда. Этот провёл концерт, тот выпустил трек, а те ребята собрались в группу и записывают альбом. А Юнги сидит в палате и боится даже пикнуть, не то что разбудить Agust`a D и зачитать пусть и в самом замшелом клубе. Да, блондин пишет тексты, полные эмоций и отчаянного желания быть услышанным, вызывающие восторженные улыбки рыжика и одобрительные кивки Мона. Но все они отдаются последнему как единственному человеку, кому Шуга может их доверить. Как другу. Но Намджун его ЛУЧШИЙ друг, поэтому лирика терпеливо ждёт, пока хозяин себя возьмёт в руки и сам исполнит их на большой сцене. И Ким твёрдо уверен, что она дождётся его.