Цирк угнетенных

- Я родилась в обычной семье, - начала первой девушка номер один. - Моя мама умерла при родах, кроме отца в целом свете у меня практически никого не было. Начиная лет с 6, я частенько с помощью своего старика пробиралась за кулисы цирка, у меня всегда были билетики на представления. И как-то меня поймал парень. Он думал, что я маленькая воровка, которая решила присвоить что-нибудь ценное из реквизита. Но когда он узнал, что я дочка местного билетера, то отпустил меня. Тогда мы познакомились. Мне было 8 лет. Ганс был другом Чарли и знал обо мне немного. Мы посмеялись над произошедшим и распрощались. Перед уходом Ганс попросил меня заходить почаще. С тех пор меня манил не цирк, меня манил красивый конферансье, он знал много историй, конечно, ведь он много путешествовал. Каждый раз он мне рассказывал сказку. Я любила эти истории, в каждой из них была какая-то древняя мудрость и Ганс всегда хвалил меня, когда я ее понимала. Как-то он мне рассказал сказку о женщине по имени Лилит. Она была дочерью Господа, первым человеком на земле. Но как-то она поняла, что живет не правильно. Ей остечртел ее супруг Адам и райская жизнь. Вот тогда она решила совершить грех. Бог разозлился и проклял оступившуюся девушку. Но Лилит нашла утешение в Преисподней. Став супругой Сатаны, ее любимыми делами были прелюбодеяние и чревоугодие. Причем не только с людьми, частенько им она предпочитала демонов. И так она рожала по несколько сотен детей в день, потом, конечно, гораздо меньше, но ее по-прежнему нисколько не заботила судьба малышей. Их же либо сжирали демоны, либо сжигали в лаве, либо просто бросали на произвол судьбы в мире людей. Однажды, Лилит родила красивую девочку от демона и оставила ее в мире людей. Девочка не была злой, наоборот, она умела любить, она знала, что такое долг и дружба. Однажды эта девочка встретила еще четверых ей подобных детей. Все вместе они боролись со злом и были едины, как сестры. - Видишь, Домино, она не стала злой как ее родители, она смогла их простить или может забыть то зло, которое они сделали. Но я никогда не соглашалась с этими словами Ганса. Будь Лилит моей матерью, я бы отомстила. Не знаю почему, но я запомнила эту сказку больше всего. Ганс готов был разрыдаться, в его глазах было столько печали, когда он мне это рассказывал. Еще хуже ему становилось, когда я выражала свое мнение на мораль этой сказки. Причем, я ни разу не произнесла этого мнения вслух, но Ганс его откуда-то знал. Тогда я начала догадываться, что Ганс умеет читать мысли людей. Первые дни после моей догадки я старалась не ходить в цирк. Я боялась его. Но потом в моей голове появился его голос, который звал меня к нему. Я летела, как мотылек на пламя. Спустя пару лет мы снова сидели в нашем с Чарли доме и болтали о чем-то. - Домино, а если бы я предложил тебе убежать со мной, ты бы согласилась? - внезапно спросил Ганс. Я не знала, что ответить на это. У меня был Чарли, которого я не хотела оставлять. - Не знаю, - протянула я неуверенно. - Наверное, нет. - Жаль, - вздохнул немец. - Тогда, боюсь, сегодня нам придется попрощаться. И, боюсь, что навсегда. Завтра дебют моей труппы и мы уезжаем в Европу сразу после представления. Я прижалась к нему, если не как к отцу, то как к брату, которого любила безмерно и никуда не хотела отпускать. я любила его голос, я любила его сказки, я любила его присутствие, своей жизни без него я не представляла. Наверное, так я плакала последний раз в жизни. Мне было больно, как будто кусок сердца вырвали из груди. Ганс ласково гладил меня по голове и утешал. Я не заметила, как заснула. Немец отнес меня наверх, в мою комнату, и ушел. Весь следующий день до начала представления и во время него я думала о предложении Ганса. Не знаю почему, но мне страшнее всего было потерять этого немца, чем родного отца. Внезапно мне на глаза легла рука отца и он попросил меня зажать уши. я не понимала, что происходит, но даже с такими мерами предосторожности, я услышала божественный звук. Он был чист, высок, ровно настолько, сколько в нем было боли и страха. И именно среди этих звуков-криков, я услышала: "Домино, я жду тебя". Дальнейшее я помню не очень хорошо, в шатре началась паника, отец не отступал от меня ни на шаг и когда Ганс спросил его про причину побега, я вспомнила, как немец учил меня видеть мораль в сказках и невольно произнесла: "Папочка не хотел, чтобы я видела боль". Затем последовало заманчивое предложение научиться не чувствовать боль, а в голове ласковый голос говорил: "пойдем со мной, сестренка". И я пошла. Мы сели в вагончик Ганса, который ждал нас на станции и поезд повез нас в Перу, откуда мы должны были поехать в Европу. В Венесуэле к нам присоединилась Аида, а в Перу мы случайно нашли Элизабет. Аиду Ганс просто привел к поезду. Она была вся в саже и явно не понимала, что вокруг происходит. Ида молчала где-то месяц. - Я помню, - улыбнулась рыжей Домино, - ты тогда увидела, как я поднимаю штангу, когда тренировалась под надзором Ганса, минут через 15 наблюдений, ты спросила: "а сможешь поезд поднять?". Я была рада, что у меня появилась подружка моих лет. Добравшись до Перу, немец решил организовать нам небольшой поход до Амазонки. Не знаю, как так вышло, но в какой-то момент я оторовалась от Ганса, Ида осталась в деревушке, пополнять запасы провизии. Я осталась одна посреди джунглей. Внезапно передо мной появилась огромная кобра. Где-то я слышала, что лучше не провоцировать этих змей и не теряя зрительного контантка, уходить. Змеи не выносят, когда к ним поворачиваются спиной. Когда я пятилась, то чуть не наступила на вторую кобру. Через минуту я поняла, что их тут по меньшей мере, штук семь. И они меня окружают. Внезапно я услышала странное шипение, в котором можно было различить человеческую речь: "уходи" - шипел кто-то. Змеи на минуту замерли, но внезапно послушались и дружно уползли вглубь джунглей. Я развернулась, чтобы вернуться и поискать своих, как передо мной вверх ногами зависло маленькое личико девочки лет 6-ти. Голубые глаза внимательно меня изучали. - Привввет, - прозаикалась я. Девочка была чистенькой, одета она была в брючки с подтяжками и рубашку, вот только ноги были босые, за счет них и маленьких ручек, она ловко держалась на лиане. Из-за положения вверх ногами, длинные каштановые волосы свисали почти до земли. - Привет, - неуверенно повторила за мной она. Девочка при этом издавала странные шипящие звуки, как змея. Она ловко спрыгнула на землю, встала в полный рост и стала внимательно меня разглядывать. - Домино! - услышала я крик Ганса. Я откликнулась ему, но странная девочка, явно собралась убегать. Невольно, я схватила ее за ворот рубашки и приподняла над землей. Моя новая знакомая яростно колотила кулачками мне в грудь, пыталась пинаться. Но из-за своих новых способностей, которые даровал мне Ганс, я ничего не чувствовала. - Пуссссти, - прошипела голубоглазая. В следующую секунду к нам выбрался немец. Он удивленно посмотрел на представшую перед ним комичную картину: высокая сильная девочка держит маленькую, как былинку, а та яросто вертится. - Кто это у нас? - хохотнул Ганс. Лиз только с ненавистью посмотрела на немца, но потом ее взгляд смягчился. Между Гансом и змееусткой был какой-то немой разговор, результатом которого стало то,что Лиззи поехала с нами. - Последней присоединилась Фил, - продолжала Домино, Филли слабо ей улыбнулась. - В Испании Ганс решил поискать таланты для цирка среди цыган и нашел маленькую шулершу, дочку барона табора, который погиб за пару дней до нашего приезда. Наша жизнь текла беззаботно первые пару лет. Мы объездили все Европу и вернулись в США. О том счастливом времени я мало что помню. Тогда я еще не вела дневник. Начала я его вести с 1 ноября 1916 года, ровно через два года, после моего отъезда от отца, ровно через сутки после моего 12-летия, ровно через 6 часов с момента, когда был мой Первый слом. Я была первой из нас, кого Ганс познакомил с болью. С началом ноября закончилось мое детство. В тот день пришел Кортес. Он никогда к нам не приближался, Ганс этого не позволял. Мне жаль, что больше он не ограждал нас от него. Попозже, я расскажу почему. Кортес отвел меня в вагончик Ганса. Первое, что мне бросилось в глаза была одна из стоек, которую я видела на дебюте труппы два года назад. Я не понимала что происходит и упустила момент убежать. Кортес ударил меня по лицу и, пока я отходила от удара, доволок меня до стойки, приковал меня к ней и разорвал рубашку на спине. После приказа Ганса нанести мне 30 ударов кнутом, я почти ничего не помню. Кроме боли. Боли которая пронизывает каждый кусочек твоего тела, но страшнее нее была боль разочарования. С тех пор я не доверяла Гансу, не испытывала нежности, не испытывала любви. После моего первого "болевого" опыта, я стала калекой в душевном плане. Кроме нежности к девочкам, я не испытывала жалость, умиление, радость. От этих чувств остались только призраки. В сердце поселилась тихая ненависть. Не знаю почему, но не только Ганс мог влиять на меня, я тоже могла воздействовать на него и мне удалось его убедить знакомить девочек с болью только после проступка. Проведение "ознакомления" сразу же после 12-летия он согласился отменить. Я не хотела, чтобы он сломил кого-нибудь из нас. В дальнейшем мне удавалось убедить Ганса во многом, что было хорошо для нас. Почему-то своим правилам он изменял, если только я попрошу. Вот так в один день, я потеряла детство, себя, мою душу сломали и она висит на одной щепке, которой являются три мои названные сестры. Но в то же время, я нашла способ бороться с Гансом и праздновала в глубине душ0и свою маленькую победу. С тех пор, я веду дневник и считаю своим святым долгом оградить девушек от наказания Ганса. Но, увы, следующая по старшинству (Аида грустно улыбнулась) была жуткой бунтаркой. Ида провинилась в день своего тринадцатилетия, она захотела, чтобы мы, наконец-то, отпраздновали свой день рождения, а не провели его на арене, веселя толпу. Долго праздновать не получилось, Ганс нас нашел и выставил на арену, прямо в том виде, в каком были. Без костюмов и реквизита. Вымотавшись после нескольких выступлений на бис (конечно, девушка, которая запросто поднимает 20 человек, которая держит огонь прямо в ладонях, которая призвала всех змей округи и приказывает им делать трюки, которая пустила карты в шальной пляс - вряд ли удовлетворят желание зрелищ за один раз), мы пошли "домой", где нас уже ждал Кортес. Я знала, что ждет фаерщицу и сделала то,что никогда бы не сделала. Я ударила мерзавца головой о косяк, а потом отправила в непродолжительный полет, подальше от нашего вагончика. Пока главный помощник был без сознания, мы быстро собрали все самое необходимое и ушли. Все 30 дней нашей свободы мы жили в ужасе. У нас были способности, которые мы не могли контролировать пока. К тому же, мы знали наверняка, что наш "хозяин" гонится за вами. В последний день мы попали под ливень. Ида стала кричать от боли. Мы не могли понять, что происходит. Почему она кричит. Ида нуждалась в лечении, причем серьезном и нетрадиционном, потому что после того, как мы нашли укрытие, ее кожа стала бледной от дождя, волосы поседели и глаза поблекли. Она в буквальном смысле затухала. Я так и не поняла почему Ганс нашел нас в этот же день. Возможно, он мог чувствовать нашу боль. И чем она сильнее, тем более точнее он знал, где мы. Тем не менее, утром у нас был гость, которого мы боялись встретить. Немец забрал нас всех и попросил Битче что-то сделать. Вот тогда был Второй слом. Битче клеймила нас специальной руной привязанности. Мы до конца не знаем, как она действуют, но она способна сделать многое, если мы отойдем от Ганса хоть на шаг, даже убить. Я молчу какая была дикая боль, но больнее было то, что наказали всех четверых, даже тех, кому не было еще 12. Для меня Ганс придумал особое наказание. Он посадил меня в "карцер", как мы его называли. Это был маленький вагончик, в котором не было света. Дверь изнутри невозможно было открыть без ключа. Таким образом, "хозяин" оставил меня наедине с моей совестью. Я просидела три дня в углу, подтянув колени к груди и плакала, а в голове крутилось только "простите меня, девочки, простите, бога ради...". Когда меня наконец выпустили, я вернулась домой. Ида уже поправилась, но у нее с тех пор осталась седая прядь волос. Я попросила ее об одной услуге. 2 декабря 1918 года "Карцер" прекратил свое существование, фаерщица сожгла его дотла. А в моем сердце навсегда поселилась пустота. Сначала была ненависть. Теперь и от нее ничего не осталось. Правда, до сих пор оставалась тихая любовь к моим сестрам. Я боялась, что никогда не смогу чувствовать. Но впереди был Третий слом, после которого я желала душевной пустоты. Я готова была вырвать себе сердце и душу ради этого. Это произошло в 1924 году, мне уже исполнилось 20 лет. К тому времени, мы уже довольно часто общались с Кортесом. Точнее, нам приходилось это делать, так как общение с ним не доставляло никакого удовольствия. Он туп, груб и абсолютно не сдержан. Той зимой, когда это произошло со мной и Лиз, мы жили в Бристоле. Ганс в тот день уехал в Лондон, до которого было около 200 миль пути. Битче уехала с ним. Кортес мог делать что хотел. К тому времени, мы обратили внимание, что верзила как-то странно смотрит на Лиз последние пару месяцев. Но пока Ганс был рядом, этот трусливый сукин сын не смел приближаться к нам. Когда немца рядом не оказалось, Кортес решил действовать. - Доми, - резко сказала змееустка. - Думаю, на сегодня достаточно, мы и так вспомнили многое. Домино немного обиделась. Она не любила, когда ее перебивали. К тому же она так долго ждала момента, когда сможет рассказать кому-то историю своей жизни, выговориться. А также, ее возмутила реакция Лиз. Эта история была про Домино, Лиз в ней практически не пострадала. - Ну что ж,думаю и правда хватит. Время позднее - нехотя сказала силачка. - И Мадлен нельзя вываливать все сразу, - протянула Ида. Домино мысленно испепелила ее взглядом. "Еще одна мудрая лезет. я тоже буду грубо прерывать вас, когда вы начнете рассказывать свои истории" - подумала девушка номер один. Вслух же она только хмыкнула и молча пошла к своему гамаку. Лиз и Ида помогли Филли лечь. - Не обращшшшай внимание, Мадлен - подмигнула девочке Лиз. - У Доми сссстолько накопилоссссь, что она хочет этот груз ссссразу же на тебя взвалить. Она сссслишшшшком долго жила сссс этим, поэтому рассссстраиваетсссся. Исссстория, которую она не дорасссссказала, боюссссь, не для твоих ушшшшей. Ты маленькая и я бы не хотела, чтобы то, что произошшшшло между нами и Кортесссссом навредило твоему рассссссудку. Мадлена слабо улыбнулась, переоделась в ночную рубашку, которую ей одолжила Филли и устроилась на гамаке. Ида села рядом и сказала ей прямо глядя в глаза: - Что бы мы ни рассказывали о Гансе, знай, что он...неплохой человек. Он помог нам не погибнуть в детском доме, он дал нам что-то похожее на семью. Наша жизнь полна и хороших моментов, поэтому...не относись к нему сурово, пожалуйста. Девочка удивленно смотрела на фаерщицу. После услышанного у Мадлены до сих пор голова шла кругом, она ужасалась жестокости Ганса, его эгоизму, его стремлению быть именно хозяином, господином для этих девушек. И одна из его "рабынь" просит относится к немцу непредвзято...В голове не укладывается! Разве что... - Ты его любишь? - прошептала девочка. Рыжая молчала. Она резко отвела взгляд от Мадлены. - Эм...он помог мне очень, когда я потеряла семью. Точнее мать. Да и отца тоже, но при этом он жив и здоров. Просто, я ему стала не нужна. Это, конечно, объясняло слова девушки, но то, что она ушла от темы и не ответила на вопрос не давало Мадлен покоя. - Спи, - улыбнулась рыжая. Она поправила одеяло девочки, как это делают мамы в нормальных семьях, поцеловала Мадлену в лоб и ушла к своему гамаку. Девочка осталась наедине с мыслями в своей голове. За несколько часов ей удалось немного собрать это все в кучу. Засыпая с первыми лучами рассвета, она твердо была уверенна только в одном. Отсюда надо бежать и девушек забрать с собой.