Партией в тонто вымощена дорога в ад

Уже в ближайшие дни Дикон понял, что то, что он испытывал до этого, едва ли можно было назвать настоящей тревогой; настоящая же началась только сейчас. Потому что установилась странная, напряженная тишина - Алва больше не звал его, не ждал, не выставлял новых условий, ни словом не напоминал об их договоренности. Дик вечер за вечером украдкой спускался вниз, но не видел своего эра ни разу. В один из таких вечеров кто-то из слуг и вовсе тихо и вежливо ему сообщил, что монсеньор в эту ночь домой не вернется. Занят. Тяжелее всего было оттого, что невольная тревога мешалась одновременно с облегчением и подспудным разочарованием, а иногда и вовсе злостью - в конце концов, кольца обратно он так и не получил, все его страдания были впустую. Эр Рокэ словно просто-напросто забыл о его существовании, как о чем-то несущественном, и это злило неожиданно сильно, хотя еще неделю Дик мечтал, кажется, ровно об этом. Дик ждал, что Алва при их нечастых встречах днем - или хуже того, публичных появлениях (однажды его выдернули из постели на какое-то короткое мероприятие ни свет ни заря), - станет намекать на произошедшее, но тот ни единым жестом, ни единой фразой не давал понять, будто что-то вообще происходило. Или что его по крайней мере это заботит или хоть сколько-нибудь занимает. Через пару дней Дикон уже почти свыкся с мыслью, что Алва больше его не звал - и все равно не мог удержаться и не бросать каждое утро с ужасом и невольным ожиданием короткий взгляд на свой стол. Впрочем, больше на нем так и не белело ни свертков, ни записок. Представлять же, что он сам разыщет своего эра и потребует объяснений, было попросту смешно. Вечером четвертого дня Дикон уже просто бесцельно мерил комнату шагами; никто не звал его в город, что было неудивительно - друзей у него здесь не было, а своего кузена он недавно обидел сам и так и не нашел в себе сил попросить прощения. В какой-то момент, поддавшись странному порыву, Дик достал нежно-голубое платье и осторожно, словно боясь, что его застанут в этом полупустом и слишком тихом доме, провел рукой по шершавой ткани, шелестевшей под пальцами. Оно было таким неудобным, то и дело переезжало, а рукава сидели слишком тесно на откровенно не женских руках, но Дик невольно вспоминал, как на него смотрели, и почему-то было очень сложно перестать. Он вообще последние дни все чаще возвращался в мыслях к тому вечеру и к неловкой, неуместной, сложно опознаваемой мешанине чувств, что осталась у него на память от тех бесконечных часов. Дик прикусил губу, силясь задавить в себе тревожные порывы - и не преуспел. И решительно принялся стаскивать с себя одежду. Выдохнув, он разгладил подол и повернулся к большому зеркалу. Придирчиво оглядел себя при свете дня, бившем из окна у него за спиной, и остался недоволен. Подумав, Дикон развернул плечи и неуверенно зачесал волосы назад, открывая высокий чистый лоб и ясные глаза; пожалел, что у него такие светлые, почти полупрозрачные ресницы. Последняя мысль заставила его вздрогнуть. О чем он вообще думает? Носит платья, которых никогда не видать его сестре; живет у Алвы, чего бы ему не простила семья. Делает то, чего бы ему никогда не простила молва и видит такие сны, которые старается поскорее забыть поутру. В конце концов, он слишком хорошо помнит неодобрение на лице Штанцлера, когда тот говорил о Джастине Придде. Такая же брезгливость наверняка была бы у него на лице, узнай он, о чем думает Дикон. О чем он старается не думать, если быть точным. Задумавшийся Дик вздрогнул, привлеченный резким звуком. И моментально почувствовал, как противный липкий холод пробежал по спине, ударил кровью в лицо. Он успел увидеть только то, как кто-то из слуг - их он еще плохо знал - молча развернулся и деликатно прикрыл за собой дверь, чтобы его не тревожить. Закатные твари, могло ли все стать еще хуже?.. Как оказалось - вполне могло. На следующее утро на кресле Ричарда лежало длинное черное с синим платье с очень, очень открытой спиной. И пара высоких перчаток ему в тон. Дик с возмущением оглядел переливчатую ткань глубокого цвета, потрогал мягкие, тонкой выделки перчатки. Он точно не собирался надевать такое - вчерашний вечер просто был ознаменован легким помрачением рассудка. И уж тем более не собирался теперь, когда его за этим постыдным занятием застали слуги. Они, конечно, многого здесь насмотрелись - наверняка уж на службе у такого человека как Рокэ ко всему быстро привыкаешь, - но Дику почему-то казалось, что в тот раз он был все равно чем-то из ряда вон выходящим. Из сложенной ткани платья тем временем выскользнула небольшая записка: “Раз уж вы проявляете такой настойчивый энтузиазм в свободное время, жду вас после заката.” Ему донесли, с ужасом понял Дикон. Других чувств по этому поводу у него уже даже не было. Он обессилено сел. Хотелось малодушно сбежать и не появляться в особняке до утра - а вернуться безобразно пьяным и явно проведшим ночь в приятном обществе. Явно в приятном женском обществе. Да даже в чьем угодно обществе, лишь бы не с Алвой. Еще почему-то страшно хотелось в таком безобразном виде с вызовом взглянуть на эра Рокэ - один Создатель знает, зачем. Наверное, показать, что не только Алва может позволить себе шататься Создатель весть где и с кем. ...Когда вечером он спустился вниз, неловко оправляя достаточно облегающее платье, Алва мимоходом окинул его взглядом и слегка склонил голову в знак одобрения: - Вы небезнадежны. Дик, который много представлял, какую едкую отповедь он ему устроит, в итоге просто неуверенно сел, отчаянно подавляя в себе одновременно захлестнувшие его тревогу и легкое довольство, не зная, куда девать руки. Потом спохватился и поднялся, чтобы налить своему эру вина, но тот остановил его коротким жестом и налил сам - не только себе, но и Дикону. Дику всё отчетливее начинало казаться, что всё происходящее - одна длинная изощренная игра, в которой ему стоит сделать шаг чуть дальше, как Алва принимает эти правила и подстраивается. А потом стоит, заинтересованно склонив голову, ждёт следующего нелепого шага, словно смотрит за чужеземной зверюшкой. Немой театр импровизации. Очень, очень опасная игра - да и любая игра становилась таковой, если по другую сторону стола сидел Первый Маршал Талига. В тот вечер Дикону все время казалось, что он начинает улавливать механизм игры; он много пил и еще больше хмурился. От вина у него горели щеки и таял страх, холодивший сердце, но тишина за столом страшно тяготила его. Становилось жарко, и Дик стянул перчатки - самое ужасное, что они были каким-то образом по размерам подогнаны под него. Этот факт непонятным образом тревожил. Как, впрочем и то, что новое платье он примерил уже почти без внутреннего сопротивления. Он слишком, слишком быстро привыкал к этому абсурду. Алва же молчал, пил, поглядывая на Дикона, и брал взятку за взяткой, изредка уступая ему пару-другую карт. Дик с каждым глотком вина считал карты все хуже и впадал в больший азарт. - На сегодня достаточно, - поглядев на него, наконец постановил Алва. - Сыграем ещё, - взмолился Дик. В голове шумело от вина, но ему казалось, что удача вот-вот повернется к нему лицом. Тот только покачал головой: - Сколько раз я повторял - вам нужна ясная голова, а не слепое везение. “Да нисколько раз ты не повторял,” - зло подумал Дикон, стремительно напитываясь затаившимся гневом. Алва почти весь вечер молчал и только кидал свои странные тяжелые взгляды. Дик страшно, просто чертовски устал. Хватит с него. Он не понимает, что происходит, ему всего шестнадцать, и он решительно не знает, что обо всем этом думать. И как об этом не думать. Дик поднялся; встал он слишком резко, так что пошатнулся на ватных ногах; эр Рокэ окинул его оценивающим взглядом и предложил руку, неторопливо обойдя разделявший их стол. Дик поколебался, прежде чем вложить свою ладонь в чужую и опереться на неё. Мир от излишка вина был неприятных цветов и слишком душным, сердце стучалось тревожной птицей где-то в горле. Чужая рука казалась слишком горячей - вот так, кожа к коже - и Дик сам был виноват; именно он часом ранее стянул перчатки и бросил на стол, так что теперь не было никакой возможности отгородиться. Он никогда еще не был ближе к этому ужасному человеку, раз за разом заводившему его в тупик. Алва молча помог ему подняться наверх - эти минуты, казалось, растягивались в маленькую, локальную бесконечность, агрессивное темпоральное завихрение фрустрации, - и как самый распоследний честный человек оставил взволнованного Дикона у дверей его комнат. Ничего не сделав и даже ничего не сказав. Дикон стоял, привалившись к двери плечом и растерянно слушал звук удаляющихся шагов, и только потом с отчаянием осознал сквозь мутную винную пелену, что почти неприлично возбужден. Всё это было чудовищной ошибкой. Наутро Дикон лежал, созерцая слезящимися от головной боли глазами потолок и подумывал о том, чтобы позорно сбежать из особняка, а лучше - из столицы совсем, навсегда. По крайней мере до тех пор, пока какой-нибудь благодетель не прикончит Алву. Например, отравит - в конце концов, не рассчитывать же на исход какой-нибудь дуэли не в пользу первого фехтовальщика королевства. А можно было бы убраться из города и навсегда, и так, чтобы не вспомнить больше ни разу обо всей этой истории - о платьях, об Алве, о его тяжелых, тревожащих взглядах и о собственной взбудораженности. Это все было, мягко говоря, чересчур. Сидеть себе и грустить о недосягаемой Великой Талигойе, как и пристало честному человеку. Полночи сквозь алкогольный липкий туман ему снилось жаркое, тревожное, постыдное. Как, например, его могли бы прижать прямо к двери в этом тихом доме, задрать подол, скользнуть горячей рукой по коже… Дальше разум Дика отказывался думать, хотя во сне он был поистине беспощаден. И изобретателен. Дик со стоном спрятал горящее лицо в ладонях. Какой кошмар: теперь уже он был абсолютно трезв, но наваждения его не отпускали. Он попробовал было думать о королеве - но все существо его противилось, отказываясь думать о Катарине в таком ключе; думать же о ком-то возвышенно в это утро решительно не получалось. Все же мысли о мести негодяю и растлителю Алве стремительно скатывались просто в разнообразные размышления о растлении. В конце концов, Дику действительно было только шестнадцать, и он имел очень смутное представление о подобных вещах. Тем более, когда дело касалось двух мужчин - об этом он пожалуй знал одно: что знать об этом не следует ни одной живой душе. Дик мысленно сдался. Представил, как мог бы встать - чисто гипотетически, но на деле - ни за что на свете, никогда; так вот, встать и пройти длинную анфиладу комнат, дойти до спальни Алвы (которого уже наверняка нет на месте), постучаться и… Дальше думать не выходило. Жизнь стремительно обращалась в руины. Еще, правда, Дик за своими утренними изысканиями понял одну очень, очень важную вещь, и понял, что в ней он не признается ни одной живой душе: в платьях его возбуждал - и уже один этот факт был ужасен - не столько свой внешний вид в глазах Алвы, и даже не то, каким взглядом его окидывали, но едва заметная мысль где-то на периферии сознания: мысль о том, как с него это платье станут снимать. Могут снимать. Могли бы снимать. Задрать шуршащую юбку, закинув подол, ослабить шнуровку, обнажая плечи,спуская ткань ниже… Чужая одежда, чужая роль странно освобождала - от социальных условностей, от его собственной роли, Ричарда Окделла, ненавидящего своего эра, от всего остального; в его голове из своей клетки вырывались демоны, пламенным дыханием опаляя все вокруг. Дик представлял поцелуи куда-то под лопатку, и дальше, ниже; честно говоря, он не знал, что с этим делать потом, но мысли о том, что уж его эр-то знает, не давали ему покоя. Алва, согласно городским сплетням, спал со всем живым. Со всем живым, кроме Ричарда Окделла. Во время следующей их игры - она состоялась буквально через вечер - Алва по большей части хранил молчание, разве что мимоходом отметил: - С игрой ставки имеют обыкновение расти, - и больше никак свою мысль не пояснил. Дикону стало страшно, но, что еще хуже - он почувствовал невольное волнение. Кто бы знал, как он устал от всего происходящего, от гнетущей неясности. Дик, погруженный в свои мысли, вчистую проиграл несколько сдач подряд. Потом не выдержал, отложил карты и, напряженно сцепив руки - хорошо хоть под перчатками не было видно, как побелели костяшки, - спросил: - О каких ставках мы теперь говорим, эр? - Как знать, - пожал плечами тот, явно развлекаясь. Дику с каждым днем все отчетливее казалось, что порывы его души Алва читает даже не как открытую книгу - как азбуку для детишек. С картинками, чтобы понятнее было. - Но ведь ставки тогда повышаются с обеих сторон, верно? - сощурился Дикон. - Не можете же вы раз за разом ставить одно несчастное кольцо. Алва коротко кивнул. Большего Дик в ту ночь так и не добился. Только продолжал пить вино, пытался хоть как-то отыграться и мучился множащимися вопросами. Ушел он гордо на собственных почти не заплетавшихся ногах. Просто потому что повторения прошлого раза он бы не вынес. Ему надо было еще разок хорошо обо всем подумать. - Вы ответите на мои вопросы, - заявил Дикон на следующий вечер отрепетированным категоричным тоном, - это будет вашей ставкой. Алва только кивнул, давая понять, что принял к сведению и предложил ему сесть. Дик сел, поправив подол, и уточнил: - Так что же будет моей? Алва снова поглядел на него нечитаемым взглядом и предложил ему снять колоду. В этот вечер Дик старался не пить и играл как можно сосредоточеннее - в конце концов, теперь у него появился шанс узнать ответы хотя бы на часть своих вопросов. Алва, конечно, снова выигрывал, но уже не с таким чудовищным отрывом, а потом вдруг быстро отдал ему несколько кругов почти целиком. Дик прикинул, и у него по всему выходило, что он вышел в очень слабый, почти мизерный, но все же плюс. - Неплохо, - кивнул Алва, придя к тем же выводам. Правда, Дика не отпускало ощущение, что ему банально поддались. - Так что, монсеньор, - Дик сглотнул, - вы ответите на мои вопросы? Алва неожиданно встал и подошел к камину, задумчиво поглядел на притухающие угли, мерцавшие своими жгучими глазами, обернулся к Дикону. Рыжеватые отблески скользили по его темным волосам и щеке, смешиваясь с глубокими тенями. - Я мог бы ответить на них и так, если бы вы удосужились спросить, - наконец, с неуловимой насмешкой сказал тот. Дик почувствовал, что его снова оставили в дураках. Ну и Закатные твари с ним! Он не был намерен упускать свой шанс. - Что вы хотели от меня на этот раз в качестве ставки? - Ничего. - Но… - Иногда, молодой человек, гораздо интереснее дать человеку намек, ничего не имея в виду, и посмотреть, к чему тот придет сам - и вас заодно приведет. Очень полезный прием. - Так к чему это всё? Чего вы добиваетесь? - Дик откинулся в кресле и скрестил руки на груди. - А вы как думаете, Ричард? - Монсеньор! - возмутился он, невольно вздрогнув от этого характерного “Ричард”. - Ладно, - усмехнулся тот. - Считайте, что мне было любопытно. Настолько ли у вас хорошо с математикой, чтобы из вас можно было сделать приличного игрока. Или например, как далеко вы зайдете. Насколько гибкая у вас мораль. Идут ли вам, в конце концов, платья - их знаете ли, мало кто умеет носить хорошо. - И я что, умею? - с подозрением и опаской уточнил Дик. Это было сильнее него, пусть и теперь из-за того, что он попался на эту нехитрую уловку, Алва снова вел в их странном диалоге. - Вы? Упаси Создатель, - тот даже, кажется, рассмеялся. - Но вы так честно старались, стоит отдать вам должное. Дик почувствовал себя в миллионный раз одураченным. - Что-то еще? - вежливо поинтересовался эр Рокэ. Дик открыл рот, чтобы высказать ему все. Потом усилием воли заставил себя промолчать. Нашарил на столе недопитое вино и решительно осушил кубок. Потом - взял чужой и повторил. И только после этого поднялся и сделал шаг к стоящему у камина Алве. - Я так больше не могу, - тихо сказал он. Кажется, это прозвучало почти жалобно. Дик отчаянно трусил - он и не знал, что его сердце может так тревожно колотиться в груди, а руки - так стремительно леденеть. Дикон нашел чужую ладонь, сжал её и испуганно, ожидая чего угодно (но больше всего - что его с недоумением или презрением оттолкнут), подался к Алве, прижался всем телом, даже на всякий случай зажмурился, чтобы не видеть выражения цепких синих глаз. И услышал тихий смешок, от которого внутри все похолодело. А вдруг рассказы про юного Придда были просто клеветой недоброжелателей? Вдруг Дик сейчас совершил страшную, непоправимую ошибку, и... Алва отступил на пару шагов, опустился обратно в свое кресло и каким-то ловким, до обидного отточенным движением усадил Дикона боком себе на колени, по-хозяйски небрежно провел рукой, поглаживая его бок, прижал к себе. - Я полагал, - усмехнулся эр Рокэ, машинально проводя кончиками пальцев по обнаженной шее вздрагивающего Дика, - что мне придется долго наблюдать, как вы будете сопротивляться, и этим всем ставить вас, юноша, в неловкие положения - но с последним, я смотрю, вы и сами прилично справляетесь. И где же ваши хваленые честь и презрение ко мне? Дикон возмущенно открыл рот, чувствуя себя провинившимся ребенком, но тут чужая рука скользнула ему под юбку, и Дик просто судорожно втянул воздух сквозь сжатые зубы. И невольно подался ближе, пытаясь потереться о зажатую между тел руку, пытаясь сделать хоть что-нибудь. От возбуждения шумело в голове. - Какая похвальная целеустремленность. Дик благодарил Создателя, что Алва не подал вида и не счел нужным комментировать полное отсутствие белья под платьем. Дик сегодня одевался в спешке и решил не надевать его - Создатель знает, какие побуждения им двигали. - Эр, пожалуйста… - пробормотал он умоляюще, смутно сознавая, чего же, собственно, просит, и надеясь, что Алва знает все и без него. Мысль о том, чтобы высказать подобные просьбы вслух, казалась одновременно кощунственной и сладко тревожащей. Алва созерцал его с нечитаемым выражением лица - тем самым, с которым он всегда выбрасывал последние карты на стол, независимо от того, насколько хороша была у него рука. - Вы пьяны, - покачал головой тот наконец. - В дым. Наутро вы будете ненавидеть меня так, что вами сможет гордиться ваша семья. Рука Алвы на прощанье провела по внутренней стороне бедра Дикона, но тот вцепился в широкое запястье, не отпуская, и пробормотал: - Я трезв. И вчера утром я был абсолютно точно трезв и чуть было сам не пришел к вам в комнаты. - Даже так? - с каким-то неподдельным весельем уточнил Алва. Дикон угрюмо кивнул и еще раз повторил, еще тише: - Пожалуйста. И Алва больше не возражал - только впился губами в его обнаженную шею, свободной рукой берясь за шнуровку на спине. Именно так, как Дикон себе и представлял - и все же совсем, совсем по-другому. Дик никогда не предполагал, что станет так беззастенчиво стонать куда-то в чужие волосы, но руки у эра Рокэ и вправду были очень, очень умелыми и внимательными, и молчать категорически не выходило, получалось только загнанно дышать в его светлую шею и в поисках облегчения покрывать её беспорядочными поцелуями. В конце концов, как оказалось, Алва действительно обладал вполне определенными познаниями о том, что делать с уставшими от прихотей собственного тела молодыми людьми. Когда Дик наконец успокоенно затих, уткнувшись отяжелевшей головой в плечо, на него накатило неожиданное чувство вины. Не за то что он только что сделал - пока еще не за это - но за то, чего он не сделал. Бедром он прекрасно чувствовал чужое возбуждение, которое он, наверное, тоже должен был разрешить. Он неуверенно потянулся рукой к чужим штанам, но Алва остановил его и покачал головой: - Пойдем отсюда, дальше сидя будет не так удобно. - Дальше?.. - растерянно переспросил уже порядком разомлевший и успокоившийся Дикон. - Вам не кажется, что уже поздно стесняться, Ричард? - только приподнял бровь Алва. Дик неуверенно кивнул и встал на ватных ногах. *** Кольцо Дикон отыгрывал еще добрых два месяца - и кажется, всё закончилось просто потому, что Алве наскучило и он позволил себя обыграть. Дик все это время утешал себя тем, что чувствами - настоящими чувствами - там и не пахло. Его по-прежнему страшно тянуло к своему эру: у того были горячие внимательные руки и нечитаемый взгляд, этого было не отнять, как и несомненный талант наставника - если, конечно, можно это было так назвать. А еще - превосходный контроль над собой и, что особенно будоражило Дикона, над ним самим контроль едва ли не больший. Дику страшно нравились эти руки, их уверенные движения; за этим не стояло ничего большего, уверял себя он и каждый раз решал просто подождать, пока эта лихорадка перетрясет его и оставит - опустошенного, но здорового. И продолжал приходить по ночам. Еще он ждал, когда Первому Маршалу Талига, наконец, надоест спать со своим оруженосцем - это же так банально, в конце концов, как однажды снисходительно прокомментировал тот. И продолжил после этого зажимать Дикона в самых неподходящих для этого местах. ...Ричард Окделл в свои шестнадцать всё ещё не знал, что некоторые вещи в жизни так легко не проходят.