Партией в тонто вымощена дорога в ад

На следующее же утро Дикон понял, насколько большой ошибкой было садиться играть в карты с собственным эром и так щедро и безрассудно раздавать обещания. Алва явно не принадлежал к числу тех, кто смилостивится над проигравшим. На массивном столе в комнате Дика лежал объемистый невзрачный свёрток, перевязанный простенькой веревкой. На прилагавшейся к свертку записке значилось короткое: “Сегодня вечером” без всяких дальнейших пояснений. Надо сказать, что когда Дик, сжигаемый любопытством и тревогой развернул шуршащую бумагу, вопросов у него стало только больше. Он с негодованием отбросил вскрытый сверток обратно на стол. Из-под невзрачной желтоватой бумаги нежно-голубым - с отливом в глубокий синий на вставках - цветом поблескивала гладкая ткань. Ричард мало что знал о женских нарядах, но узнать платье мог даже он. Дик неуверенно вытащил платье и разложил его перед собой; юбка оказалась очень пышной, верх же у платья был обильно отделан черными кружевами, словно на плечи легла паутина. Вместе с платьем обнаружились невысокие, но все же определенно женские туфли и белье к платью. Не узнать в этом всем цветов дома Алва не мог даже несмышленый ребенок. Дику захотелось выразить свое изумленное возмущение в какой-нибудь исключительно непотребной форме. Он ни за что, ни за что на свете не станет этого делать. Наследники дома Окделлов не занимаются такими постыдными вещами; они не играют в карты со своими врагами и уж точно, решительно не делают этого в подаренных им платьях. ...одевался Дик вечером мучительно долго, чертыхаясь сквозь зубы и ненавидя весь белый свет. Закатные твари, как он дошел до такого? Почему, черт возьми, под вечер сознание данного обещания извело его настолько, что он вернулся из ближайшего трактира, в котором пытался напиться до беспамятства, чтобы сдержать слово? Выходка Алвы была настолько обескураживающей, что, должно быть, любой бы понял Дикона, откажись он от собственного обещания и вызови своего эра на дуэль. И неважно, что Алва был первым клинком Талига. Но кислое трактирное вино неожиданно ударило в голову и Дик мрачно решил, что справится и с подобным вызовом судьбы. В конце концов, смотреть на это все получалось только как на изощренную издевку. Шнуровка на спине оказалась форменной пыткой - к подобным жизненным сложностям его не готовили ни в Надоре, ни в Лаике; рук отчаянно не хватало, но звать кого-то из слуг помочь - об этом не могло идти и речи. Он сам мучительно пытался справиться со всеми деталями одежды, но руки постыдно не слушались. Когда Дикон наконец справился, он огладил, расправляя, пышную сине-голубую юбку и подошел к зеркалу посмотреть на результат. Он был ладно сложен от природы, но молодцеватой атлетичности тех же Катершванцев в нем не было и в помине, и потому платье не смотрелось так уж нелепо - не так нелепо, чтобы ему стало смешно и спокойно. Было в его отражении что-то такое тревожащее нетрезвый ум, что мешало взять и просто спуститься вниз, встретить жгучий насмешливый взгляд и стойко снести невысказанную насмешку. Для насмешки средство было все-таки слишком экстравагантным - во всех смыслах; разве что его внизу бы ждали Люди Чести, созванные Алвой для развлечения, чтобы опозорить юного Окделла на долгие годы. Осторожно ступая вниз по ступеням и неуверенно поддерживая пышный подол, Дик мрачно и даже слегка с опаской вспоминал слова Штанцлера о растлённом Алвой юноше - да и не только о нем. Почему-то мысли об этом поднялись в его сознании только сейчас. Дик подозревал, что слухи вполне могли быть правдой - и о скольких еще похождениях Первого Маршала люди вообще не знали? Наверняка там было, что скрывать. Когда Дикон, неуверенно ступая в страшно неудобной обуви, вошел в комнату, Алва уже сидел на своем прежнем месте за столиком. Дик поблагодарил святого Алана за то, что в комнате по-прежнему царил полумрак, в котором его наряд, должно быть, не так бросался в глаза. Алва скользнул по нему равнодушным взглядом, словно в наряде Дика не было ничего необычного и словно тот ожидал его в полной уверенности, что так всё и будет. Ричард был возмущен подобной несправедливостью (хотя решительно отказывался отвечать на вопрос, хотел ли бы он, чтобы Алва, собственно, заметил его в таком виде) и максимально невозмутимо прошествовал к своему месту, как вдруг почувствовал, как Первый Маршал придержал его за локоть, привстав из-за стола, и чужая рука уверенным движением скользнула вверх, приподнимая подол пышного платья. Ричард с ужасом почувствовал, как сгорает от стыда - Алва равнодушно изучал его ноги в кремовых панталонах, лишь приподняв брови. - Вопиющая небрежность, - констатировал тот наконец, отпуская объемную шуршащую юбку. - Ни одна приличная молодая леди не позволяет себе подобного - чтобы взять и выйти в свет без нижней юбки. Впрочем, еще ни от одной леди так не пахнет дурным вином. Дик вспыхнул и сжал кулаки, пытаясь успокоиться. Он был готов к любым насмешкам, должен был быть готов. - Ни один приличный человек не заглядывает дамам под юбки, - наконец, процедил он, будучи не в силах поверить в реальность претензии. - Я смотрю, красивые платья действуют на вас благотворно, вы даже пытаетесь огрызаться. Мысли о похождениях Алвы вновь всплыли на поверхность сознания и отнюдь не помогали. - Ричард, хотите, я в следующий раз пришлю человека вам помочь? - вдруг предложил тот без малейшей издевки. Оказывается, такое отношение напрягало Дика едва ли не больше. Он яростно замотал головой и рухнул в кресло, утопая в нежной пене взметнувшихся накрахмаленных юбок. О том, как бы он себя чувствовал, будь на нем еще одна юбка, он попросту старался не думать. - Тогда продолжим, - кивнул тот и неуловимо быстрым движением рук принялся сдавать карты. Фамильный перстень Окделлов тоскливо поблескивал на краю стола. В этот раз у Дика уже выходило чуть лучше, но карты ему категорически не шли. Разочарованный, напряженный и усталый, он в какой-то момент встал из-за стола, чтобы налить эру - и себе, хотя это было верхом бесцеремонности - вина из заботливо припасенной слугами бутылки, и придвинул заодно сбоку к креслу себе скамеечку для ног. Не глядя на Алву, он с облегчением снял тесные туфли и положил ноющие ноги на неё. Дику давно уже казалось, что терять в его положении больше нечего, и строить из себя покладистого оруженосца попросту смешно. Эр Рокэ ничего не сказал, только задумчиво проследил взглядом его узкие ступни с длинными пальцами, покрасневшими от неудобной обуви. Дику захотелось зябко поежиться и никогда, никогда больше не появляться здесь. Он потянулся, чтобы допить вино, но Алва на удивление мягко прикрыл его бокал ладонью: - Достаточно. Хмельная голова еще никому не помогала. Дик зыркнул на него тяжело, исподлобья, и вытянул кубок из-под ладони, осушил большим глотком и едва удержался от того, чтобы не утереть рот размашистым, подчеркнуто неженственным движением. Он слишком устал от дикой смеси сложных чувств, обуревавших его в этот вечер. - Я не уверен, что ясная голова сделала мне много добра, монсеньор, - Ричард кивнул головой на собственное плечо, чтобы привлечь внимание к своему платью. В неверном свете камина Дику померещилось, что тот позволил себе улыбнуться. Мир явственно катился прямо в нежные объятия Леворукого. Конечно, Дик проиграл в тот вечер, но хотя бы не с таким позором, как в первый раз. Они засиделись заполночь, и возвращался к себе он уже возмутительно трезвым, неся туфли в руках. Лестница под босыми ногами была ужасно холодной. - В следующий раз одевайтесь тщательнее, - напутствовал его Алва и ни словом не обмолвился ни про новые условия для проигравшего, ни даже о том, ждет ли он его завтра вообще. Дик так устал, что ему было уже решительно все равно. В конце концов, вечер прошел подозрительно, до тревожного мирно, так что возможность повторения не так уж сильно его пугала. Они играли один кон за другим, он подливал своему эру вино - и ни один из них ни разу не обмолвился о внешнем виде Дика кроме тех самых первых минут. Дика тревожило ровно одно. Говорили, что Алва не пьянеет - никогда. И пусть эр Рокэ выглядел оглушительно трезвым, его равнодушные взгляды стали слегка - неуловимо, на доли секунд - длиннее, и он звал его Ричардом чуть чаще и чуть тише. Дику даже однажды почудилось, будто его только что беззастенчиво облапали взглядом, словно собираясь провести руками по его плечам, по босым ногам и дальше, выше… Он вспомнил, как бесцеремонно тот трогал его юбку - и сколько их в своей жизни тот задирал вот так?.. - как однажды, совсем уже ночью, скользнул долгим, рассеянным взглядом по открытой шее и непропорционально крупным для девушки кистям рук, показывавшимся из манжет. Дику захотелось поёжиться. Это было унизительно, это всё было похоже на изощренную пытку, но самое ужасное, что ко всем тем отрицательным чувствам примешивалось тонкой, пронзительной нотой еще одно - волнение. То самое, которое заставляет дышать чуть чаще и слышать нервный перестук сердца в собственной груди; щемящее, тревожное и слегка сладостное, которое Дик не мог не заметить в себе. Последнее мучило невероятно. Ричард кое-как разделся, упал на кровать и отчаянно зажмурился, пытаясь уснуть. При всей его усталости, сон не шел долго, и снились ему очень тревожные вещи.