Букет ромашек

Холодный кофе — редкостная гадость. И вообще, признаться честно, от него тошнит уже. Давно, да. Само собой, речь уже не идёт о возможном вреде здоровью. Здесь уже сознательный подрыв этого здоровья самым невкусным и, наверное, самым холодным напитком на свете. Впрочем, я могла бы его подогреть. Только он не станет от этого таким, чтобы его можно было пить. Однако же, основную свою работу этот кофе выполняет, поэтому пока я могу с его помощью работать больше и дольше — буду его пить. Если не придумаю чего получше… Хотя есть в этом какой-то вызов: покуда у меня есть это дрянное варево, можно героически бороться с ним каждый день. Мечтать о лучшем кофе предпочтительнее, чем о лучшей жизни, ведь так? Нет, сейчас уже больше ни глотка сделать не смогу, точно. Даже если подогрею. В самом деле, подташнивать начинает, а я заглядываю, чуть морщась, в чашечку. Оставляю её прочь спустя несколько секунд. Внутри опасно плещутся остатки давно остывшей жижи. Это меня не волнует, я всё равно резко двигаю её почти к самому краю стола: мешает. И роюсь в аккуратных стопках бумаг перед собой. Рабочий день вот-вот закончится, но домой я не спешу, как и всегда. Собиралась отчётами заняться, поставила себе цель ещё утром, вот и приступаю. Только нужную папку никак найти не могу. Где же? Должна быть где-то здесь, я уверена! И… нет, определённо нет, я понимаю это, перерыв все дважды или трижды, превратив порядок в бумажный ворох. А стоит ли вообще приводить это всё в порядок? Сомневаюсь, что так, что так — ничего никогда не найти. Действительно, если у подчинённого есть отчёты, сдаваемые раз в полгода, кто дал мне право надеяться, что ему хватит на это времени и он сдаст их тогда, когда нужно? И всё равно продолжаю рыться, не оставляя попыток. Тщетных, впрочем. Осознав это, цепляю из бардака относительно чистый клочок, торопливо царапаю на нём служебную записку, стараясь писать так, чтобы моё послание выглядело строгим, гневным, может быть. И через несколько секунд записка, сложившаяся замысловатым журавликом, со свистом уносится из кабинета — я едва успеваю взмахнуть палочкой, чтобы открыть дверь. А после терпеливо жду, мысленно обдумывая строгий выговор Эриксону. Он коротко, но резко стучит, несмело отворяет дверь, сперва едва заглядывая — я киваю. Являет моему взору невзрачное лицо, обрамлённое прилизанными волосами мышиного цвета. Весь такой прилизанный, разглаженный. Тьфу. Во мне и строгости уже не осталось, вместо неё лишь усталый взгляд и лёгкое жжение в глазах. — Где отчёт, Эриксон? — спрашиваю негромко, лишь с тенью недовольства. При желании можно было бы разойтись и показать начальника. Высказать, наорать, запугать и довести до полуобморочного состояния, но зачем? Что с того, что я велела приготовить несчастный отчёт ещё ко вторнику, а сегодня пятница? В самом деле, как будто кроме меня это хоть кому-нибудь нужно. Использование волшебства несовершеннолетними волнует всех, а какие-то «бесполезные проверки и отслеживания», как они говорят — пустая трата времени. Я им не верю. И сначала было очень трудно с этим бороться, приходилось прилагать немалые усилия, чтобы держать себя в руках. Теперь я сомневаюсь, что даже меня, инициатора подобной деятельности в моём отделе, тревожит судьба преступников многолетней давности. Осуждённых, прощённых, казнённых преступников. Эриксон подходит ближе, в руках сжимает толстенную папку. Так сжимает, что аж пальцы побелели. Наверное, ему это тоже надо. А может, ты просто трясёшься за свою задницу, цепляясь за это место, Эриксон? Или что ещё… Я подаюсь поближе, но лишь на секунду — улавливаю запах остывшего кофе, бьющий в нос из всё той же чашки. Свежий кофе пахнет приятно, мне нравится, как пахнет свежесваренный, из хороших зёрен. А вот остывший, кое-как залитый кипятком, воняет отвратно. Впрочем, в данный момент я и сама мало чем отличаюсь от этой гадости. Остывшая и никому не интересная. Не воняю, и на том спасибо. А Эриксон копошится в своей папке, неловко отогнув её край, и бормочет: — …вот здесь, я же не забыл, я просто думал, понимаете, миссис Уизли… Да-да! Вот и он. — Эриксон победно улыбается, перебрав половину бумаг, локтем придерживая всю шаткую конструкцию в своих руках, неуклюже пытается выудить несколько листов сразу. Я успеваю поморщиться, когда вся стопка ожидаемо разлетается в стороны. Выдыхаю, слишком громко, на ворох опадающих бумаг. Они сносят чашку со стола. И медленно, очень медленно опускаются на стол, на пол, всюду. Их неожиданно много — пока стопка была в руках Эриксона, казалось, что их меньше. Они слишком белые. Я замечаю, как он замирает в ужасе, не спеша поднимаюсь с кресла, опускаюсь на корточки и аккуратно собираю документы, хотя чувствую, что сил очень мало — даже дышать, кажется, тяжело. Почему, почему бумаги такие белые? В одну руку уцелевшие, в другую — перепачканные, я вглядываюсь, но вижу только что-то белое, невозможно белое… С трещинками, маленькие тёмные трещинки повсюду, здесь и там. Нет. Это не трещины, это лишь буквы на бумаге. И всего лишь бумаги, не так уж и много. Это кофе, только и всего. Кофе, разлившийся на бумагу. Не глядя, закидываю их на стол, а бедняга продолжает стоять рядом, затаив дыхание. Помог бы лучше, цыплёнок несчастный. Но нет, я не злюсь вовсе, только на закорках стучит нежелание всё это теперь разбирать и тихое, едва ощутимое злорадство оттого, что конец рабочего дня теперь ещё немножечко дальше. Последним поднимаю с пола особо промокший лист. Как будто именно на него изначально моя чашка упала. Хорошая, вообще-то, была чашка. Красивая, листиками расписанная, мне её Джинни подарила. Две. И две тарелочки. Маленький семейный сервиз, да только сам сервиз был перебит почти сразу, а оставшуюся в живых чашечку я спешно утащила на работу. С каких пор вообще я стала привязываться к чашкам? Наверное, с тех самых, как торчу на работе столько, что не соображаю сразу о том, что чашку можно починить. — Репаро, — произношу негромко, осколки тянутся друг к другу и послушно водружаются обратно на стол в виде пустой теперь чашки. И возвращаюсь к тому, последнему самому листу. Простое заклинание, взмах палочкой. Всё бы так просто было, а? Эриксон облегчённо выдыхает, лист просыхает и принимает свой первоначальный вид. Я беру его двумя руками теперь, изучаю внимательно. Удивляюсь, хмурюсь, раздумываю. Ещё раз просматриваю бегло сначала. Перевожу вопросительный, с прищуром взгляд на помощника — у того виноватый вид. — Почему сразу не доложили? — спрашиваю, снова вглядываясь в написанное. Глаза, конечно, устали, но не до такой же степени, чтобы то, что я вижу сейчас, было галлюцинацией. Черным по желтоватому: Нарцисса Малфой, дело №3156. Активность, последние… Сколько-сколько месяцев?! Эриксон, кажется, начинает легонько трястись, поймав мой теперь разгневанный взгляд, я продолжаю изучать документ. Встречи, встречи, встречи. Почти все с магглами, очень занятно. А здесь вот банк. И ещё раз… Гринготтс. И Эриксон ловит ещё один мой взгляд, чёрт уже пойми, какой. И продолжает стоять виноватым столбом. Хочется закатить глаза и наорать, теперь правда хочется: порой этот баран раздражает меня больше холодного и мерзкого на вкус кофе. Правда, приходится быстро себя осадить, как обычно. Он знает своё дело, Гермиона, потому и работает здесь. Ну да, точно. — Мы проверяли, миссис… — Вы должны были сообщить, — перебиваю. — Но там ничего… — Эриксон, запомни, — обрываю его окончательно, — фамилия Малфой в документе большем, чем на две строки, уже «чего». Впрочем, я сама займусь этим. Остальное просмотрю тоже, разумеется, но хотелось бы знать заранее, если там есть подобные сюрпризы. Он мотает головой так, что прядка волос падает на лоб. Хм, удивительно. Я-то думала, что он их клеем мажет. — Отлично. Можешь быть свободен на сегодня. — Отмахиваюсь. Он выходит, повесив нос, а я достаточно хорошо знаю его и помню себя парой лет ранее, потому добавляю: — Спасибо за работу, Эриксон. Ухмыляюсь, когда он чуть приосанивается, оборачивается и благодарит в ответ, быстро исчезая за дверью моего кабинета. А я откидываюсь в кресле и вновь пробегаю глазами по документу, что до сих пор не выпустила из рук. И как же всё-таки сильно хочется глаза потереть! Нет, нельзя, стану похожа на панду. Косметика — зло, однако положение обязывает. Я не могу являться на работу с синяками под этими самыми глазами, выглядя на несколько лет старше, чем стоило бы. И глаза я просто прикрываю. Так легче. Вспоминаю события шестилетней давности… И по-прежнему не могу сказать, что было хуже, тяжелее: сама война или всё-таки её последствия? Тянущиеся за мной, за многими другими по сей день. Я прекрасно помню, как быстро нашли сбежавших Малфоев. Куда быстрее, чем многих других — они даже из страны выехать не успели. Я помню, как судили Люциуса Малфоя — почти без суда и следствия. Само собой, всё это было, но лишь формально, ему не оставили ни малейшего шанса. Казнили, и всё тут. И я помню тень облегчения на красивом, хоть и потрёпанном временем и пережитыми событиями лице Нарциссы. Те же эмоции были на изнурённом, похожем на скелет лице Драко Малфоя. Помню и ужас, невозможный страх на лицах обоих, когда озвучили приговор Малфою-младшему. Это было действительно страшно. Смертная казнь Люциуса, вполне возможно, была куда гуманнее. Открываю глаза и вновь смотрю на лист перед собой. Шесть встреч с магглами за неделю, три похода в банк, ещё какие-то встречи… Косая аллея, Лютный переулок… Лютный? С неё тогда, шесть лет назад, сняли почти все обвинения. Метки у женщины не было, лишение мужа и сына само по себе было достаточным наказанием. И её лицо. Осунувшееся, уставшее. Красотой там и не пахло. Они оба, Нарцисса и Драко, думали, что на Люциусе министерство остановится, что уж они-то смогут оправдаться. Не смогли. Приговор миссис Малфой гласил о том, что её надлежит лишить палочки, посадить на несколько лет под домашний арест, лишить большей части наследия Малфоев. Но даже и те средства, что ей оставили, могли бы прокормить значительную часть бездомных в Лондоне. Даже не так. Бездомные могли бы уплетать лобстеров несколько лет подряд. «Там ничего». Так он сказал? Точно. Нарцисса Малфой тихонько, подозрительно ползает туда-сюда, делает чего-то, замышляет, возможно. У меня под носом, а я знать не знаю. А этот… Эриксон считает, что так и должно быть, что ли? Я всё понимаю. Стараюсь, во всяком случае. Её лишили палочки, её практически заперли в собственном доме. За ней постоянно следят. Следят ли? Конечно, следят, иначе откуда бы сведения. Нужно как-то бороться с паранойей, наверное. В самом деле, это уже похоже на паранойю. И всё же, где-то внутри настырно и громко, словно сирена, гудит мысль о том, что я должна всё проверить, выяснить подробнее. Я могла бы поручить это тому же Эриксону, или ещё кому, мало разве бездельников по отделу шатается. Но всё же самой будет спокойнее. Пусть уже прошло достаточно времени. Годы прошли, в самом деле. Я не могу вспомнить теперь, когда в последний раз болел шрам у Гарри. Хорошо помню, когда нужно было ходить, озираясь. Но всё это неважно теперь, ведь сейчас всё хорошо, спокойно. И давно уже можно спать, не сжимая палочку под подушкой. У каждого своя мирная жизнь, а самый большой страх у большинства волшебников нынче — фееричный разгром каких-нибудь «Пушек Педдл». И всё равно где-то внутри скребёт острыми когтями мысль о том, что я должна это сделать. Проверить миссис Малфой самолично. В висках неприятно постукивает в унисон с пульсом. Я прижимаю кожу на виске двумя пальцами. Никогда не понимала, как массирование висков помогает избавиться от головной боли. Отняв руку, гляжу на часы. Да, теперь уже не отвертеться, да и не хочется, если честно. Можно и… домой возвращаться. И только сейчас, собираясь уходить, я бросаю случайный взгляд на свою чашечку из тонкого фарфора. Задумываюсь невольно — а почему я тогда не стала чинить другую? И блюдца… Вываливаюсь из камина в Норе, чуть неловко, суетливо отряхиваю плечи от пепла, после этого робко осматриваюсь. Будто чужая в собственном доме. По левую руку сидит в мягком кресле Джордж. Я здороваюсь с ним, но знаю, что он не видит меня. Он не видит ни изменившегося пламени в камине, из зелёного вновь ставшим желтовато-оранжевым, ни происходящего вокруг него. Ничего. Сидит и смотрит бесконечно сквозь огонь, лишь изредка моргая. На маленьком столике возле него стоит кружка, полная чаю, ещё горячего — над ней пар поднимается. Джордж и приветствия моего не слышит. Или не хочет слышать? А я поворачиваюсь к Молли, приветствую и её тоже. Она сидит с другой стороны, отрывает взгляд от вязания в руках, глядит пару секунд. Как-то понимающе глядит. Смотрит поверх очков в тонкой квадратной оправе, улыбается неуверенно. Я ещё помню, как своими ловкими руками она лишь палочкой взмахивала, и спицы мерно двигались сами. Тогда… Так давно! Это казалось нереальным, потрясающим волшебством. Жаль, что настоящее нереальное и потрясающее волшебство приобрело совсем другой смысл чуть больше шести лет назад. А теперь Молли вяжет только руками. Я читала, что это успокаивает. Да разве ж что-то может успокоить материнское сердце? Она ведь просто ищет, чем занять свои золотые руки, пока ждёт нас всех, всю семью, домой. Пока сидит рядом с сыном, который глядит в огонь. Иногда мне кажется, что она в самом деле понимает всё. Вот так, без слов, по виноватым улыбкам и чуть виноватому взгляду. Наверное, у меня вечно виноватый взгляд. — Там суп остался, милая. — Она машет одной рукой в сторону кухни, другой ловко перехватив спицы. — И пирожные остались. Шоколадные. Улыбаюсь ей, я ей всегда улыбаюсь. Искренне. И киваю благодарно, в пару шагов прохожу в кухню. В кухоньку. Почему-то тогда мы решили остаться здесь. Без обсуждений, условившись молчаливо, тогда это все показалось хорошей идеей. Правильным решением. Вместе за это боролись, вместе и пожинаем плоды своей борьбы. И ведь как хочется верить, что они в самом деле наслаждаются, если я не могу. Бездумно глотая обжигающий суп, я гляжу в дальний угол. Там сама собой намывается гора посуды в раковине, тарелки одна за другой с негромким стуком опускаются в высокую стопку. За моей спиной раздается негромкое: — Пора спать, Джордж. Здесь всё ещё уютно. С виду. Спицы звякают — Молли отложила вязание, легкими шагами подошла к сыну, поцеловала. Я не поворачиваюсь, и так знаю этот ритуал. Ещё чуть позже она спустится и вновь позовёт его наверх, если он не уйдёт до того. Тогда и исчезнет окончательно это ощущение уюта, дома. Всё совсем не так теперь, не будет никогда как надо. Я доедаю и сама мою тарелку за собой. Просто чтобы хоть кто-то это сделал, наверное. Не знаю, зачем. Ни пирожных, ни чаю не хочется. Хочется спать. К тому же, я и так бочонком чувствую себя после безмерного количества кофе, выпитого за день. — Доброй ночи, — не оборачиваясь, желаю Джорджу, поднимаясь по лестнице. Он не отвечает, конечно, как и всегда. Мой муж не спит ещё, я понимаю это, глядя на свет, пробивающийся в щель под дверью. Он только кивает в знак приветствия, не отрываясь от спортивного журнала, когда я вхожу. Злится, конечно же. Я злоупотребляю своими поздними возвращениями. Из ящиков комода пахнет лавандой, как и от пижамы, которую я достаю оттуда. Костюм вешать мне сейчас страшно лень, и я бросаю его прямо на трюмо как попало. Устала. Ложусь молча рядом с Роном, прикрываю глаза и облегчённо выдыхаю. Прохладная простынь с моей стороны заставляет расслабиться, одеяло тоже пахнет лавандой, я почти готова провалиться в свой лучший сон. Однако же, я чувствую напряжение. Наверное, стоит извиниться, рассказать, что в отделе магического правопорядка аврал уже… Вторую? Пятую? Какую неделю? Но мне совсем не хочется его обманывать, он же не заслужил этого. Поэтому я радуюсь, когда он заговаривает первым: — Всё в порядке? Он озабоченно спрашивает, с искренним интересом даже. Я открываю рот, чтобы сказать просто «да», но выходит совсем не то. Я же не хочу обманывать. — Не совсем… Отчёт задержали, теперь придётся потратить выходные на проверку. — Тебе обязательно делать это самой? — недовольно уточняет. — Завтра вечеринка Джинни. Вот чёрт. Я распахиваю глаза, прикусываю губу в раздумьях. С одной стороны, это ведь Джинни, наша замечательная Джинни, и это будет вечеринка по случаю скорого рождения её второго ребёнка, и как же я могу не явиться. Тем более что, вроде бы где-то у меня даже подарок для неё лежит. Игрушка какая-то, теперь и не вспомню, где и когда я её купила. Нужно будет посмотреть утром… Но с другой стороны, я никак не могу оставить без внимания миссис Малфой. Или не хочу? Без разницы. Эти странные поползновения необходимо проверить, и двигать начало дела даже на пару дней мне действительно не хочется. И тут непрошенной гостьей в мысли заходит и третья сторона, полная скепсиса. Сторона, горячо советующая не врать хотя бы самой себе. Потому что я совершенно не хочу участвовать в этом семейном сборище, где в очередной раз не смогу понять, действительно ли они все счастливы или же, как и я, лишь отчаянно и умело притворяются. — Извини. — Пожимаю плечами, вспомнив, что Рон всё ещё ждёт ответа. — Это не отложить. Я просто буду немного позже, только и всего. — Что-то серьёзное? — Надеюсь, что нет. Уже не смотрю, но точно знаю, как он насупился. Но не пытается больше, и на том спасибо. Я отворачиваюсь и уже вроде бы начинаю засыпать, когда слышу совсем уже тихое: — Мне сегодня Джеймс сказал «дядюшка». Представляешь? — Так гордо. Нет, это здорово, и я правда рада, но знаю, что последует дальше: — Было бы здорово, если бы Джинни кто-нибудь уже называл тётушкой, не думаешь? — Не думаю, — огрызаюсь. — Рон, у меня был тяжёлый день, спокойной ночи. И тут же хочется извиниться, ведь он прав, он так невозможно прав! И совсем ни в чём не виноват. Но и это желание исчезает, едва я устраиваюсь поудобнее и тут же проваливаюсь в глубокий сон.