Букет ромашек

Ещё одно осеннее утро встречает желанием искренне хотеть вырваться из дома и плясать под моросью. На деле же мне хочется снова закрыть глаза, чтобы развидеть кусочек свинцового неба в крошечном окошке нашей спальни. Закутаться поплотнее в одеяло и лежать весь день в полном одиночестве с чашкой хорошего кофе и парой таких же хороших книг. Моя же реальность — поморгать немного, просыпаясь. Кое-как сползти с постели, кое-как привести себя в порядок и одеться. Осенняя хандра пискляво вопит внутри меня о том, что я не должна никуда подрываться в субботнее утро, я должна спуститься к завтраку в халате и веселиться весь день с остальными на этой вечеринке. Или хотя бы делать вид, что веселюсь. Мой муж уже внизу, даже не стал будить меня или дожидаться, пока я проснусь сама. Обиделся, наверное, на мою вчерашнюю излишнюю резкость. И мне бы хотелось, в самом деле! Очень хотелось бы переживать об этом. Но не выходит, в голове совсем другие мысли. Во всяком случае, все разборки и извинения можно теперь отложить до вечера. Ругаться при Молли — последнее дело. А, собственно, ругаться-то и не с кем совершенно, при данном раскладе. В кухне только те же Рон с Молли и ещё Джинни. Последняя, бросив на меня быстрый взгляд, продолжает усердно ковырять ложкой в овсянке, Рон сидит спиной — чего ковыряет, мне не видно. И никто из них не обращает на меня внимания, пока я неторопливо спускаюсь по скрипучей лесенке, дожидаются, пока за стол усядусь с ними. — Рон сказал, тебя сегодня не будет? — осторожно интересуется Джинни, не переставая мучить кашу. Я пытаюсь как можно более виноватой выглядеть, качая головой, хоть и понимаю, что выходит не слишком правдоподобно. Оправдываюсь тут же: — Мне, понимаешь, отчёт должны были в начале недели сдать, а сдали только вчера. И там такое дело… Надо мне, в общем, покопаться, вот что. — Серьёзное что-то? — озабоченно интересуется Рон. Приходится осадить: давай уж лучше отношения повыясняем, обсуждать тут мои подозрения мне хочется ещё меньше. — Дорогой, ты ведь сам в министерстве работаешь, — начинаю и понимаю, что слишком уж натянуто улыбаюсь. Расслабься, Гермиона. Иначе никто тебе не поверит. — Я ведь не могу разглашать ничего… — Вот именно, — бурчит он в ответ, — что половина тут живущих в министерстве работает, чего скрывать от своих-то? А осталось ли ещё деление на своих и чужих, хотела бы я знать? — В самом деле, — щебечет Молли примирительно, опуская перед сыном тарелку, полную бобов. — Ты ведь сейчас занимаешься давними преступлениями, так, Гермиона? Я тяжело вздыхаю: — Да, Молли. — И, повернувшись к мужу: — Нарцисса Малфой. Доволен? Так и подмывает спросить язвительно. Но не сейчас. — И что она? — с интересом спрашивает Джинни, разглядывая слипшийся комок овсянки на своей ложке. Это какой-то абсурд, честное слово. Мне хочется всплеснуть руками, может, чашку опрокинуть. Покричать, повозмущаться… Но только почему-то нельзя. Нельзя расстраивать Молли, нельзя ругаться с мужем, нельзя нервировать беременную Джинни. Поэтому я набираю в грудь побольше воздуха, выдыхаю, вдыхаю вновь. — Я не уверена пока, нужно проверить кое-что, удостоверюсь, потом расскажу, ладно? — отвечаю кое-как наконец. Молли тихонько хихикает, Рон усмехается вслед. А я поджимаю губы, уставившись на веник, что именуется букетом от маленького Джеймса и стоит теперь посреди стола в аляповатой вазочке. Ну, смейтесь, что уж там. Пусть я буду параноиком, но хотя бы не буйным, что ли. Пусть лучше я буду для них смешной и чуть помешанной. И я не буду им озвучивать своих реальных мыслей. О том, что все эти срочные новости о квиддиче и возможность спать, не зажимая палочку в руке — лишь теория. Система. Война закончилась — живите, вы свободны. На деле же война попросту отхлынула и оставила нас барахтаться в этом новом мире как рыб на песке. Хвататься за возможность жить спокойно и размеренно, как за воздух. И эти мысли очень вовремя подтверждает Джордж, который неожиданно присоединяется к нам за завтраком. Тихо, почти незаметно, опускается на стул. Джордж теперь тонкий, бесцветный какой-то, будто призрак. Призрак в подтверждение моим безостановочным размышлениям и терзаниям. Рон замолкает, Джинни вновь пялится в тарелку. Только Молли суетиться продолжает, ставит тарелку перед старшим, потом, чуть выждав, легким движением приглаживает рыжую шевелюру. Он не реагирует, глядит невидяще на свои тосты. Он поначалу тоже поддался этой теории. Системе, так сказать. И магазин в одиночку тянул, и шутить пытался. Как раньше. Его не хватило надолго, он сдался первым из нас. Угас постепенно, отстранился, и никто не успел, не ухватил, не вытянул его из этого состояния. А потом… Потом в святого Мунго после продолжительной работы с пациентом развели руками. И семья приняла решение — Джорджа забрали домой, так будет лучше. Лучше не стало. Мне неловко. Неуютно. Плохо. Честно, мне становится попросту плохо здесь. И я ухожу быстро, может быть, незаметно даже. Неловко клюнув Рона поцелуем, махнув рукой остальным. Ступаю в камин и выдыхаю облегчённо, чувствуя, как тепло затягивает меня в водоворот. Оно не отпускает, когда я несусь в свой кабинет, кивком головы приветствуя тех, кто тоже оказался на рабочем месте в выходной день. Быстро, прихлёбывая ненавистный кофе, просматриваю дело миссис Малфой. Ещё раз. Хмурюсь, удивляюсь, раздумываю, сопоставляю одно с другим, пытаясь решить, с чего бы начать. Замечаю одно знакомое имя, понимаю, что начать стоит с Косого переулка. День пролетает невероятно быстро. В суете я ношусь от одного магазинчика к другому, у кого-то спрашиваю прямо, с кем-то веду долгие туманные беседы, это затягивает. После обеда, наспех перекусив в какой-то забегаловке Косого переулка, оказываюсь незаметно для себя самой в переулке Лютном. Я удивлена? Нет, я, пожалуй, почти что довольна. В самом деле, я могла бы сейчас, поддаваясь той самой теории-системе, изображать радость и умиротворённость на празднике Джинни, но здесь, сейчас, вынюхивая, выискивая, я чувствую себя в своей тарелке. Я хотя бы могу создать себе видимость прежних, тёмных, времен. Да, они были тёмными, страшными. Но тогда всё было ясно, не было вопросов и раздумий — что же делать. В разы невероятнее и ужаснее, но, в самом деле. Хотя бы понятнее. Домой возвращаюсь ночью. Поздно настолько, что даже Молли не дождалась меня сегодня. И Джордж, запрокинув голову, уже тихонько похрапывает в своём кресле. Как всегда — не реагируя на моё отнюдь не тихое появление дома. В кухне темно и пусто, да и есть мне не хочется. И я радуюсь, честно признать, когда вхожу в спальню, которую освещает лишь тусклый лунный свет. Рон посапывает: давно заснул, судя по всему. А наутро я просыпаюсь в настроении куда лучшем, чем накануне. В самом деле, вылазка из душного кабинета и работа, отличная от бесконечного копания в бумагах среди прилизанных и вышколенных служащих, бодрят лучше самого горячего кофе на свете. Потому перед тем, как направиться в Лютный, я задерживаюсь ненадолго в Косом переулке, чтобы выпить кружку отличного горячего шоколада. Пока пью — гляжу по сторонам. Складывается ощущение, что у тех, кто работает всю неделю, в выходные есть подработка — толпой шляться здесь. Впрочем, это мало меня волнует. Да, именно так. Расплатившись, я направляюсь в самый, наверное, неприятный и тёмный закуток Лютного переулка. Здесь возвышается в два этажа серый дом, окна грязные, деревянные рамы всем своим видом грозятся вот-вот развалиться в щепки. Однако дверь вполне себе внушительная, на ней тускло поблескивает отполированный чужими руками молоточек. Я стучусь, изнутри слышатся шаркающие шаги. Дверь приоткрывается, я замечаю цепочку: хозяин дома осторожен и подозрителен. Впрочем, у него на то свои мотивы. Дверь захлопывает перед моим носом, из-за неё низким грубым голосом интересуется, чего я тут забыла. Само собой, у старого пройдохи нет поводов радостно меня встречать. Мы с ним уже пару лет знакомы, и ни разу наше общение не походило на задушевную беседу двух благовоспитанных взрослых людей. — Открывай, Чакки, — советую как можно более дружелюбно. Но он только бубнит из-за двери: — Дамочка, это если из-за тех сотейников, так я, между прочим, совсем тут ни при чем, это, если хотите знать… — Чакки, открой чёртову дверь! — приходится повысить голос, обращая на себя ещё большее внимание ведьмы с бородавкой на носу, что слишком уж внимательно пялится на меня из арки. И я добавляю тише и спокойнее: — Твои сотейники меня сегодня не волнуют, и я закрою на них глаза сразу же, как только ты впустишь меня. Открывай. Цепочка стукает изнутри, дверь скрипит, отворяясь шире, я делаю шаг в полумрак старого дома, неприязненно вдыхая спёртый воздух. Смотрю на престарелого коротышку, выдыхаю. Через плечо бросаю невербальное заклятие на дверь. И ещё одно, на всякий случай, делая как можно более устрашающий вид. Хозяин дома шумно вздыхает, я ухмыляюсь. Да, бежать тебе некуда — окна закрыты ставнями, дверь заперла я. — Значит, так. — Пытаюсь вновь источать дружелюбие всеми фибрами. — Я тут сегодня не за твоими сотейниками. У меня есть кое-какая информация. И я тебе даю сейчас выбор, Чакки. Пока я говорю, ты молчишь, потом у тебя есть полминуты на раздумья, потом отвечаешь. Понял? Он кивает, неприязненно пялясь на меня выпуклыми глазами снизу вверх. — Сейчас ты мне говоришь, что, зачем и почему ты продал Нарциссе Малфой. В этом случае я ничего не слышала о твоих… Сотейниках? И вдобавок ты получишь это. — Выудив из кармана плотный мешочек с монетами, я подбрасываю его в руке — не слишком высоко, там всего несколько галеонов, но разменянных мелкой монетой: выглядит внушительно. Я продолжаю: — Или же ты молчишь, а может, кроешь меня, на чём свет стоит, пока мы ждём отряд авроров, а потом я отправляюсь дальше по своим делам, а ты в Азкабан. Время пошло. Он даже вид не пытается сделать, что думает или что палочку достать хочет. Открывает свой рот, полный тёмных, пожелтевших зубов, и выкладывает всё, что я хочу знать. Что продаёт миссис Малфой незарегистрированные портключи, а мне удаётся почти меланхолично поинтересоваться — куда. — Так известно куда, мадам, — притворно вежливым тоном отвечает подпольщик. — В Саутволд мотает. Я едва заметно, надеюсь, сощуриваю глаза при упоминании небольшого курортного городка на побережье, а он продолжает, теперь уже почти лебезя: — Нет, ну если уж тут такой министерский интерес, то как же не помочь… — Чакки отворачивается, заходит за большой письменный стол, что стоит здесь же, посереди комнаты, гремит в ящиках. — Тут у меня есть, как раз для миссис Малфой подготовил, но я же как, я ради ваших, миссис, интересов… Министерских, то бишь! Проходит ещё несколько секунд, прежде чем этот активно лысеющий старикашка резво подскакивает ко мне, обдавая кислым запахом изо рта. В пухлой руке протягивает потускневшую старую брошь, близко посаженные глаза под почти бесцветными бровями вперились в мешочек, который я продолжаю сжимать в руке. А мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы неторопливо взять брошь, не подавая виду, как противно мне находиться с этим человеком в одном помещении, не то, что на расстоянии нескольких дюймов. — Портключ, — скорее констатирую, чем спрашиваю. Чакки быстро-быстро кивает несколько раз подряд. — И где гарантии, что меня не выкинет где-нибудь в Шотландской глуши? — Обижаете, мадам! — искренне хмурится будто бы. — Мне оно к чему? Сами посудите — мне платят, я работаю. Всё как часы. Кстати, и часики есть, самые разные, вам не надобно? Я мотаю головой, разворачиваясь и одновременно подкидывая подпольщику мешочек с монетами. А после бросаю угрюмое «до встречи» и как можно скорее выбираюсь прочь из душного помещения. Ждать, собственно, нечего, да и закуток подходящий, поэтому я, едва свернув с лесенки крыльца, несколько раз постукиваю по броши, что зажимаю в руке и принимаюсь терпеливо ждать. Как правило, такие протключи срабатывают через минуту, плюс-минус секунд тридцать. Пока жду — оглядываюсь. В Лютном переулке мне время от времени бывать приходится. И, к счастью, это время от времени — довольно редкое явление. Всё-таки если уж выбирать, то я предпочитаю свой до чёртиков надоевший кабинет и холодный кофе, чем это угрюмое место, порой полное неприятных сюрпризов. Во всяком случае, в этот раз я вроде бы сходу добилась того, зачем вообще пришла. Портключ срабатывает, в животе появляется неприятное ощущение — словно все внутренности и их содержимое разом подпрыгивают к горлу и тут же опускаются. Перед глазами быстро кружит, вокруг словно гудит обезумевший ветер. Несколько секунд, и я опираюсь ладонью о прохладную стену, прикрыв глаза. Прихожу в себя, оглядываюсь. Какой-то тёмный закоулок, за спиной высокая стена — тупик. Справа огромные мусорные баки, зато впереди светло и звуки доносятся. Дав себе с минуту на то, чтобы прийти в себя после перемещения — терпеть не могу портключи, даже аппарация на полный желудок не вызывает подобных неприятных ощущений — я не спеша выхожу на неширокую улочку. Озираюсь и понимаю, что за столько лет Саутволд почти не изменился. Я бывала здесь несколько раз, очень давно, кажется. Ещё совсем ребёнком, то ли до поступления в Хогвартс, то ли на первом-втором курсе. Родители любили приезжать сюда летом, а иногда и зимой, сразу после рождества. Но осенью я на побережье, кажется, до сего момента, не бывала. Оказавшись на углу, я поправляю шарф на шее и плотнее кутаюсь в пальто: ветер с моря очень холодный. Озираюсь — слева от меня небольшой книжный магазинчик, дальше, вроде бы, ювелирный. Через дорогу от них булочная, её вывеска в виде большого рогалика с надписью «Мари-Пьер» болтается на ветру. И рядом аптека. По правую мою руку обнаруживается кофейня. И оттуда идёт настолько дивный запах, что я почти сломя голову против ветра несусь к ближайшему уличному столику. Несмотря на непогоду, это место так и пропитывает спокойствием и умиротворением с самой первой секунды. Собственно, если бы не этот ветер, я могла бы даже признать, что здесь очень тепло. Мне быстро приносят заказ — большой стакан капучино с корицей. Молочная пенка выложена в виде затейливого кленового листа, а на блюдце возле чашки лежит пара небольших имбирных печений. Официантка с улыбкой ставит посередине стола внушительных размеров сахарницу, спрашивает, принести ли что-нибудь ещё, я вежливо отказываюсь. Недолго рассматриваю, как тает кленовый лист в виде молочных пузырьков, а потом поднимаю взгляд и неторопливо озираюсь, раздумывая. Всё же, Саутволд это замечательно. Мне всегда нравился этот городок. Только вот я сюда не за видами и спокойствием явилась. Какая связь между этой улицей и Нарциссой Малфой — как теперь понять? Если уж вынесло именно сюда, то стоит рассматривать ближайшие заведения, так мне кажется. Куда она направляется, оказываясь в помойном тупике? В аптеку? Или в булочную? В Лондоне хватает и тех, и других. Но, не могу не признать, кофе именно здесь отменный. И очень горячий, язык обжигает. Продолжая теряться в догадках и сжимать тёплую кружку из толстой керамики, я бездумно пялюсь вперёд. Там через дорогу цветочная лавчонка, вывеска над большим витринным окном гласит «Оранжерея». У входной двери копошится среди плетёных корзин, выставляя их покрасивее, мужчина. Ну, вроде бы мужчина — отсюда видно только его зад. Стоит себе, нагнувшись, джинсы этот зад симпатично обтягивают. В корзинках пушатся хризантемы, кажется, всех самых тёплых цветов на свете: красные, оранжевые, нежно-розовые, желтоватые… И на меня вдруг неожиданно тёплым потоком хлещет всё то же удивительное спокойствие. От ощущения большой и тёплой кружки в руках, горечи кофе во рту, приятного вида, чего уж там. Я давно такого не испытывала. Нежелания куда-то бежать, нестись в поисках, что-то делать. Мне хочется сидеть здесь и пить этот кофе, пока не затошнит, как в кабинете. Но всё же очень хочется зайти в этот магазинчик через дорогу. До меня словно доносится цветочный аромат, в самом деле. Как это вообще возможно? Как цветы в таком холоде не дохнут? Они-то уж точно кофе не пьют. Я делаю большой глоток, смотрю туда, в сторону цветочного. Продавец уже скрылся внутри, и даже за большим витринным стеклом его теперь не разглядеть. Я глубоко вдыхаю, когда в лицо устремляется порыв ветра, и вновь чувствую цветочный аромат. Но нет, в самом деле, я же не за кофе и букетиком ромашек сюда явилась. Нечего расслабляться. И тут же вопреки собственным мыслям я оставляю несколько фунтов за кофе прямо на столике, прижав их чашкой, чтоб ветер не унёс. И как-то незаметно для себя перехожу дорогу, бреду ко входу в «Оранжерею». Запах невероятный. В разы сильнее, чем там, в кофейне. Толкаю дверь, за ней, сверху, мелодичным звоном переливаются колокольчики — вроде как для отгона злых духов. Ну что, добрый у меня дух? Пропускаете? Усмехнувшись собственным глупым мыслям, прикрываю за собой дверь поплотнее и озираюсь. Здесь невозможно. Нереально. Ни в одном цветочном я такого не испытывала — запахи атакуют, сбивая с ног, смешиваются и разделяются, волнами забиваясь в лёгкие, кружа голову. Передо мной роскошные букеты в цветастых вазах, чуть дальше штучные розы, орхидеи, какие-то яркие, неизвестные мне цветы. Глаза разбегаются. Ближе к окну стоят в пухлых плетёных корзинах полевые цветы, а ещё дальше от цветов в горшках приподнимается всё тот же зад цветочника, обтянутый светлыми джинсами — большего я пока что не вижу. Но вот он поворачивается, и я замираю. Как-то само собой. Его не узнать невозможно, даже спустя пять с лишним лет. Светлые, почти белые волосы не потемнели ни на йоту, разве что лежат теперь чуть более неряшливо, без намёка на зализанность. Вечного наглаженного костюмчика больше нет, но знакомая чопорная аккуратность виднеется даже в этих — не могу не признать — джинсах. Но всё это неважно, совсем. Мне едва удаётся сдержаться, чтоб не передёрнуло. И вдруг становится прохладно. Как бы взять теперь себя в руки и не выдать кислой гримасой то, что ураганом взвилось в голове? — Добрый вечер. — Знакомый голос вкрадчиво и неожиданно дружелюбно выдёргивает из оцепенения. — Добро пожаловать в «Оранжерею».