Честный. Честный? Честный обмен!

Тушинский вещевой рынок, площадка у главного входа Василий Павлович Лыков, подполковник в отставке, бывший командир десантно-штурмового батальона. Инвалид первой группы Тушинский аэродром, свидетель триумфальных воздушных парадов и непафосного подвига авиатехников, снаряжавших в бой за Москву хрупкие самолеты из сосновых реек и березовой фанеры. Поле славы, отданное под барахолку и покорно принявшее фамильярное прозвище «Тушка». С юго-восточной оконечности аэродрома еще летали ветхие Ан-2, по праздникам сбрасывали парашютистов, а на севере, ближе к метро, буйствовала контрафактная роскошь нищих. Жаловались на совковый дефицит? Получите и распишитесь! От отечественного производителя – начесанные стальной щеткой «под ламу» ушанки из бродячих собак. Турецкие норковые шубы из обрезков шириной с палец и толстокожие куртки, непрочные, как мокрый картон. Китайчатина тех лет: пуховики, набитые молотым пером с ошметками гниющей кожи и куриными вшами; липнущие к телу синтетические тенниски; совсем как настоящие кроссовки «Абибас». Игрушки, отравленные фенолом и свинцом. Еще недавно рядом с куклами можно было увидеть розовый член из той же пластмассы, но теперь срамной товар загнали в секс-шопы; к слову, один зазывно мигает сердечками у входа в метро «Кузнецкий мост», в ста метрах от Лубянки. Впрочем, «Тушка» не совсем ушла из секс-индустрии: в палатках с женским бельем встречаются предметы весьма специфического кроя, а среди косметики нет-нет да попадется тюбик с анальным лубрикантом. – Давай за тех, кто не верну-улся, Кто стал частицей тишины-и, Кто лег в горах – и не просну-улся От необъявленной войны-и-и… Магнитофон безбожно тянул, и Палычу приходилось фальшивить, подстраиваясь под тормозящую минусовку. С гитарой выходило музыкальнее, но тише, а это упущенная выгода. Чем громче орешь, тем выше сборы, даром, что мимо нот. Вон, Юра Шатунов тоже в ноты не попадал, а собирал стадионы. Палыч осознавал, что становится такой же беспросветной сволочью, как и остальные кормившиеся на «Тушке» попрошайки. Инвалидная коляска с колонками под сиденьем, выцветшая на солнце форма-«афганка», тонкие ноги с атрофированными мышцами, на коленях форменная кепка, деньги собирать… Остатки офицерской чести не дали нацепить ордена и звездочки на погоны, практицизм нищего подсказал проковырять на их местах дырки, завершая образ увечного воина. Ну, воевал, что с того? А Валька, с которым он, Палыч, посменно делит доходное место у главных ворот, не воевал, не служил и, скорее всего, не работал ни дня, а собирает больше. Пипл хавает упаковку. Нищенский бизнес уязвлял душу сразу и своей подлостью, и тем, что в этой подлости Палыч с его двумя высшими неспособен достичь вершин, доступных потомственному синяку Вальке. Обманывая стыд, Палыч представлял, что скрывается на землях враждебного племени и ждет своих. Прилетят краснозвездные вертолеты, придут колонны с броней, и осколки страны вновь сольются в сверхдержаву, за которую он воевал и был готов умереть. А пока боевая задача – выжить. Полумертвым ногам мало того, что дает бесплатная медицина. Нужны массаж, акупунктура, лекарства, не входящие в куцый список необходимых по жизненным показаниям. Если бы Палыч не собирал в свою кепку больше, чем сейчас платят тянущим лямку офицерам, то его бы давно укоротили на бесполезные конечности. Вежливые коновалы из Бурденко уже точат скальпель: «Нарушается кровообращение… лучше раньше, пока не начался процесс… вот увидите, вам легче станет»… Какой тут стыд с таким диагнозом?! Собранные деньги в карман, кепку-попрошайку снова на колени. Объявляем следующий номер: – Девятая рота. Песня воина-интернационалиста Виктора Верстакова!* Еще на границе и дальше границы Стоят в ожидании наши полки, А там, на подходе к афганской столице, Девятая рота примкнула штыки… Он допел и позволил себе глоток минералки. Пить досыта на работе нельзя – приспичит, а здешний сортир не для колясочника. Запрокинув голову с бутылочкой, как будто продолжал пить, Палыч заткнул горлышко языком и огляделся из-под век. Смотреть в глаза рыночной публике он давно перестал: оно и неудобно снизу вверх, и бывает опасно. Вон, крендель торгует трусами с черепашками в позах Кама Сутры. Несмешной товарец, если имеешь представление, во что обходится аренда места в урожайном центральном ряду. Случайных покупателей видно по тому, как выбирают себе труселя с прилавка, прикидывают к поясу размер; постоянным товар выдается из коробки, в целлофановых пакетах, и что там завернуто в прикольных черепашек… Растительное что-нибудь, трава или маковая соломка. А Палыч, стыдно признаться, поглядывал на черепашье непотребство, огорчаясь, что многое в жизни не успел попробовать. И однажды подошли к нему с классическим вопросом: с какой, мол, целью интересуетесь?.. Еще бы чуть, и прокатили в лес в багажнике. С моджахедами было легче договариваться. При всем том вид работающего на глазах почтенной публики наркодилера парадоксальным образом вносил умиротворение в душу Палыча. В Афгане он тоннами жег эту соломку, уже упакованную в тюки для транспортировки через границу Таджикистана. Дым из космоса было видно: однокашник из штаба показывал картинку со спутника. Он, Палыч, спас целое поколение от потока наркоты, который сейчас захлестнул Среднюю Азию, Россию и выплеснулся в благополучную Европу. Ну, инвалид. Оно того стоило! И Родина его не забыла, как хрюкают по телеку, Родина, вон, денежку бросает своему защитнику. А Меченый, Беспалый и гунявый Кибальчиш – ни разу не Родина! Пряча бутылочку с минералкой, Палыч развернулся в кресле и засек у палаток с бельем кожанку редкого цвета – светло-коричневую, с рыжим тараканьим оттенком. Настроение рухнуло с грохотом и звоном, как стопка тарелок. Пока владелец тараканьей куртки медитировал на упаковки колготок с фотками обтянутых задниц, Палыч по-детски надеялся, что хоть сегодня пронесет. В Афгане этот чмошник пил мочу, деликатно выражаясь, прямо из крана боевого товарища.** На рынке держит контейнер с турецким тряпьем и носит чужую медаль. Палычу мстит – за то, что командир застукал его за питьем ссак, за то, что не сдал в дисбат, и вообще был кругом д’Артаньян, а стал калекой, и надо напомнить ему, кто проиграл по жизни. В свою очередь Палыч прилагает титанические усилия, чтобы не дать Тараканищу в морду. Его ж не уймешь одной воспитательной зуботычиной – войну развяжет, недоносок. Вот, началось: – Салют, подпол!.. Пасаны, это мой командир! «Пасаны», двое, глумливо щерились, предвкушая развлечение. Тараканище приосанился и начал строить командира: – Подпол, давай Круга, косарь*** заплачу! – Круга не пою, – сухо бросил Палыч. – Ранние песни у него слабые, а блатняк не исполняю принципиально. Могу «Баньку». – А «Банька» разве не блатняк? – Стилизация. «Сколько веры и леса повалено» – это про пятьдесят восьмую. А блатные были на ножах с политическими. Тараканище подумал и решил, что слушать «Баньку» ему впадлу. – Давай тогда «Белые розы»! – Не надоело? Изо всех же киосков! – Так то раньше было. «Ласковый май» когда распался! Давай, подпол, а? Даю два косаря! – Тараканище для убедительности достал бумажник. Дружки захрюкали, обалдеть, как весело – заставить старшего офицера пищать подростковую песенку. – Я. Не. Пою. «Ласковый. Май»! Под ложечкой набух горячий ком. «Господи, только не сейчас!» – мысленно взмолился Палыч. – Лады, давай из последнего: «Так садись же напротив меня, электрический свет потуши»… Спой, светик, не стыдись, Юру Шатунова! Прошу как боевого товарища. А вот это он зря… Ком под ложечкой запульсировал, просясь на волю. Палыч, сосредоточенный на борьбе, смог лишь мотнуть головой. – Подпол, нах ты здесь место занимаешь, если то не поешь, это не поешь… Может, мне со смотрящим перетереть? – наехал Тараканище. – Чтоб подыскал тебе точку поспокойней? Эк вштырило барыгу, изумился Палыч, уже и с государем императором на короткой ноге… **** – А перетри! Скажи, что хочешь выкупить мое место. Я не возражаю. Даже коляску тебе сдам со всеми причиндалами – на первое время, конечно. Садись да пой. Медаль у тебя есть, а ноги переломают! Голос хрипел, ком поднялся к горлу и жег нестерпимо. Палыч рыскнул глазами – бежать! Дотолкать колеса до крайних контейнеров, и там, на еще не захваченной торгашами части аэродрома… Тараканище заступил дорогу: – Ты че гонишь, подпол?! Совсем берега потерял?! – Это ты… рамсы попутал, – сглатывая ком, засипел Палыч. – Не твоя деляна… Переломают ножонки, не сомневайся. Некая мысль все же пробилась в ганглии Тараканища. Оглянулся на «пасанов»… Нет, впадлу ему отступать перед калекой. Навис над Палычем: – Раньше я тебя добью! «Не сдержу», – понял Палыч, и на душе отчего-то стало легко... Ком вырвался на волю, уронила сумку попавшая под удар женщина, в дальнем ряду закричал младенец, стоявший рядом с Тараканищем «пасан» согнулся, как ударенный под дых, и выдал на асфальт порцию чего-то с кетчупом. – Ты че, Сава? – удивился Тараканище. Вот же толстокожая сволочь! – Шаурма, – выдавил второй «пасан» и деликатно рванул к урне, чтобы избавиться от закуси. – Так это, пасаны… Пойдем Ашоту морду бить! – вдохновился Тараканище. Палыч только начал получать удовольствие от шоу, как вдруг его кресло покатилось задом наперед. Вывернув шею, он увидел только рукав малинового пиджака и широкое запястье с престижными часами «Ориент». – Все в порядке, командир. Я их контролировал, только встревать без повода не хотел, – негромко сказали над головой, и Палыч сразу же узнал голос. «Духанщик, Духанщик, Сурок в канале. Прием!»… Сержант, несколько разведвыходов, осколочное ранение в плечо, а вот как зовут… Сурок закатил его в проход между палаток и предстал перед командиром во всей новорусской красе: под малиновым пиджаком майка, на шее цепура дутого золота, на пальце «гайка». Брюки и туфли указывали на определенную цивилизованность Суркова бизнеса, не предусматривающего погонь и драк ногами (иначе бы напялил спортивные штаны с кроссовками). Подполковнику стало неуютно. Такие встречи с прошлым больно бьют по самолюбию. Он ведь, Сурок, жалеть начнет командира! – Что тебе спеть? – глухо спросил Палыч, цепляясь за маску рыночного лабуха. – Все! Я не отпущу тебя, командир, – улыбнулся новый русский сержант Сурок. – Не сегодня, во всяком случае. А вообще я как Вини-Пух-передовик совершенно свободен до пятницы… У тебя дома нет жены, маленьких детей, котов, собачек? – А если б и были? – Мы бы заехали и взяли их с собой… У меня домик в Опалихе, сауна, массажист просто гениальный, разминал гимнасток из сборной Белоруссии. А теперь этими самыми руками будет прорабатывать наши с тобой тренированные тела. Охренеть? – Не встать! – согласился Палыч. * Афганские песни в данной главе написаны этим автором. ** Вирусный гепатит А, который привозили из Афганистана, характеризуется низкой смертностью и незначительными последствиями для здоровья. Лечится диетой и покоем – специальных медикаментов не существует, – длится до сорока недель… Просто находка для сачков. Надо только напиться ссак от больного. Один раз. И забыть. Если сможешь. *** Тысяча – оскорбительная мелочь в 1996. Годом раньше выпустили полумиллионную банкноту, которая быстро стала ходовой: цена китайских кроссовок или футболки с многоцветным принтом. **** В криминальной иерархии рынка смотрящий – даже не император, а скорее демиург, создатель и хранитель системы денежных потоков. Когда система налажена, он может вовсе не появляться на рынке, направляя своего бухгалтера для контроля над рэкетом и администрацией. О месте частного торговца – барыги говорит его второе прозвище: баран. Безгласное существо, предназначенное для стрижки. Смотрящего он вряд ли хотя бы видел в лицо. (Разумеется, это реалии девяностых, когда оргпреступность не успела срастись с властью, как сейчас).