Narcissus

Юнги нравятся свои ноги. Он завидует девушкам с их возможностью продемонстрировать эту часть тела, подобрав юбку покороче. Чтобы вызывающе притягивать подол вниз при дуновении ветра, чтобы смущенно собирать неприкрытые взгляды незнакомцев на улицах, залитых гомоном. Юнги ненавидит слово «нарциссизм». Часто прилетает ему в лоб, срываясь с губ знакомых, и заставляет адресата вновь увериться в непонятливости мира. Ведь не то чтобы он любуется собой, каждый раз проходя мимо зеркальной поверхности. Всё совсем не так. Ему просто жаль, что тонкие линии тела вновь скрыты мешковатыми джинсами. А Хосок ненавидит Юнги.

***

— Ну, хён! — Чимин стучится в вымученную безрезультатным стуком дверь. — Хён, ты идиот? — Оглушительный удар по дереву, такой не свойственный Паку. Да он и не сорвался бы, не повторись такая ситуация в, кажется, уже тысячный раз, — мы на выступление… — Кто здесь идиот, мать твою?! — Не успевает парень в очередной раз занести руку над беззащитной дверью, как та распахивается, представляя парню виновника перепалки. — …опаздываем, — Голос Чимина вздрагивает от больно уж угрожающего взгляда напротив. — Я же сказал, что никуда не поеду! Мне не нравятся эти костюмы! — Для чего-то Юнги кричит прямо в лицо уже смирившемуся младшему. Тот лишь робко отворачивается, ища поддержки хоть в чём-то, пускай даже неодушевлённом, но натыкается лишь на Хосока. Знает ведь, что дохлый номер, но попытка не пытка. — Хосок-хён, скажи, что Юнги хорошо выглядит, — два взгляда тут же уткнулись в чужую спину. — Ты замечательно выглядишь, — цедит Хосок, не удосужившись и обернуться. А сзади лишь шумный хлопок, наоборот тихий вздох и протяжное «Намджун-хён».

***

Привычная тишина, кажется, вовсе не собирается встречать Хосока по приходу в общежитие. Громкие чертыханья заставляют поёжиться от своей бескультурности. Чон разувается, всё четче распознавая знакомый голос, идёт глубже, на его грубые очертания. Перед Хоупом беззаботно приоткрытая дверь, а на лице его — совсем не слегка приоткрытая челюсть. Мин Юнги. Грёбаный Мин Юнги в грёбаном платье. А того похоже совсем не смущает пристальный взгляд, прикованный к бледной ноге, на которой Мин тщетно пытается застегнуть белый капроновый чулок. Ещё мгновенье, и шуршит подол неприлично короткой юбки, возвращаясь на место, а Юнги внимательно всматривается в зеркало. Мин и не против постоять так подольше, если бы ноги не тряслись от внезапно раздавшегося щелчка мобильной камеры. Руку Хосока с силой жмут чужие пальцы, куда-то в грудь ему уперся наполненный страхом взгляд, а внутри него самого догорает тихий истерический смех. В мыслях же у обоих — план бегства. — Зачем ты?.. — И без того по обыкновению сиплый голос Юнги сорвался окончательно от напряжения, а руки неуверенно пытались натянуть подол платья на колени. — На память, — Чон сглатывал нервно, иногда забывая моргать. Казалось ведь, потеряй он этого парня из виду хотя бы на секунду, так тот вновь предстанет в своем обычном виде. Может они вместе посмеются над Хосоковой галлюцинацией, может вовсе не обмолвятся и словом, как всегда бывает. Но этого не произошло, и Хоуп знал одно: ему противно. Наверное. — Ты… Ты должен удалить! Пожалуйста, в смысле, — Мин как-то рвано хватался то за чужую одежду, то за ажурный воротничок на своем наряде, что, по-видимому, уже изрядно мешал дышать. Голос парня внезапно вновь съехал, оставляя за собой ненадолго тягучую тишину. — Проси ч-что хочешь… А следом неровный вздох, вдребезги разнесший последние остатки разума. Чон ухмыляется, прикрыв глаза в осознании: сейчас он проиграл. Но никто не говорил, что игра уже закончена. Юнги осел на пол вместе с хлопком двери. Слёзы закапали на смятый шёлк платья, губы горят от чужих бесцеремонных прикосновений, а в голове эхом отдаёт: «У тебя есть неделя - прошу тебя».