На станции Бейкер-стрит села я и заплакала

Глава первая, в которой Петунья Дурсль рассказывает лишь часть правды. Разумеется, у нее на это свои причины.

       — Вы считаете это пустой тратой времени? — спросил социальный работник.       Петунья едва не задохнулась от возмущения и искренне сказала:        — Конечно нет!        — Рад это слышать, — сухо произнес он. — А вот Ваш муж с Вами бы не согласился. — Петунья насторожилась, но ничего не ответила. — Он сказал мне, что это было совершенно бесполезно.        — Бедный Вернон, — мягко сказала миссис Дурсль; социальный работник удивленно вскинул брови, а Петунья тем временем продолжала: — Я боюсь, он действительно не понимает всего того, что происходит.        — Возможно, нам стоит начать с начала. Где Вы с ним познакомились?       Мы встретились в кондитерской… он обернулся и улыбнулся мне. Я все еще вижу его сияющее лицо и все еще чувствую аромат свежих булочек с маком.       Петунья подавила смешок, торопливо разгоняя появившиеся в голове картинки из мыльных опер и сопливых сериалов.        — В школе. Мы вместе изучали бухгалтерию, — она видела, как гримаса скуки перекосила лицо социального работника.       Это было во время одного из ее приступов самосовершенствования. Её общественная жизнь висела на волоске — снова и снова она отдалялась от окружающих — и в момент собственного бессилия она обратилась за советом к своей матери. И та сказала ей: «Ты слишком остра, Пет, ты просто слишком остра.» Петунья знала, что «острый» не значило «умный» в материнском лексиконе. Нет. Саркастичная, колючая, с манией критиковать всё и вся — вот что она имела в виду. Мать вновь открыла рот, чтобы начать говорить, а у Петуньи появилось дурное предчувствие, будто она знала, что сейчас произойдет. «Пчелы с большей охотой позарятся на мед, чем на уксус,» — уверенно вещала старушка, пока Петунья размышляла, является ли бесконечное повторение занудных клише разумным основанием для матереубийства. Не всерьез — Петунья в самом деле очень любит свою мать (в большинстве случаев) и в глубине души понимала, что она права. Вроде бы. Но в один прекрасный день её ухажер прямо заявил, что она не слишком-то хороша, чтобы еще терпеть её въедливый сарказм. Пет получила штрафное очко. Если она хотела выйти замуж и завести детей, то должна была решить, что для нее важнее. Так что в школе она старательно оправдывала ожидания матери и учителей, играя в самую заурядную и оттого тупую, по ее мнению, ученицу.       Тупость или постная рожа — Петунья всегда гадала, что именно привлекло в ней Вернона Дурсля. Тогда он был молодым, худощавым, имел больше волос и достойное образование. Рациональная перспектива. Она не любила его, но была полна оптимизма, присущего молодым барышням, что со временем сможет превратить его во что-нибудь терпимое и даже милое. Он вечно бубнил о самых скучных вещах на планете, без конца повторяя сам себя, и думал, что рассказывает невероятно смешной анекдот. Но нет — он мог задавить кульминацию мертвым камнем, безжалостно прохаживаться по ней трактором, а Петунье оставалось лишь в сотый раз натужно смеяться, чтобы ублажать эго будущего мужа. А еще Вернон дико возмущался, когда она демонстрировала более широкие познания, чем он сам мог бы похвастаться, или была мудрее и самостоятельнее. Но он был очень заботлив — тогда — и Петунья уверовала в то, что лучше быть уже не может. Болезненно она восприняла тот факт, что ей просто не хватало очарования, чтобы добиться большего в этой жизни, и пришла к выводу, что лучше быть тупой и счастливой, чем умной и одинокой.       И вот, они поженились, задолго до того, как ей предстояло узнать, что среди всех аспектов Вернона скука — не самый худший.        — Вы обручились в 1977, я полагаю? — Петунья кивнула. — Довольно рано. А Ваш сын родился в 1980?        — Да, Дадли появился на свет в конце Июля. — Заложником Фортуны.        — И Вы живете в Литтл Уингинге, в графстве Суррей. — Снова кивок. Петунья пытаясь вспомнить, как давно они поселились на Тисовой улице. — А в следующем году вы приняли в свою семью Вашего племянника?       Ага, приняли — буквально подняли с порога собственного дома.        — Да, после гибели его родителей в октябре.        — Как они умерли?       Ну, их убил психопатический волшебник-серийный-убийца в порыве буйства.        — Это была автокатастрофа. Ребенок сидел сзади и был крепко пристегнут, а потому выжил.        — Ваш муж был согласен с решением принять малыша?       Его никто не спрашивал. Я-то уж точно.        — Да, разумеется.        — Он был счастлив?        — Ох, — Петунья замолчала, припоминая, что дала себе обещание быть осторожной, — если бы он и хотел завести ребенка, то… другим способом, чтобы мои родственники при этом не умирали.        — Он бы хотел ребенка от Вас?        — Да. Или нет. Думаю, скорее нет, потому что одного Дадли ему бы хватило на всю оставшуюся жизнь. — Настороженный взгляд социального работника грозил прожечь во лбу Петуньи нехилую дырку.        — Он не любит приемного ребенка?       Он не любит его. Он ненавидит его, насмехается над ним, издевается над ним.        — Они никогда особо не ладили. — Вряд ли это вина ребенка, если взрослый человек имеет неразумные и даже нездоровые предубеждения против него, верно? И не так-то просто объяснить это взрослому человеку.        — И нет никого, кто мог бы взять этого ребенка? Как насчет Ваших родителей?        — Они умерли много лет назад, во время пожара. — И он был вызван другой шайкой психопатических волшебников, которым это показалось достаточно забавным.        — А муж Вашей сестры? У него была семья?       Дамблдор сказал, что не было. Хотя кто их знает, этих волшебников? В любом случае, именно мы были найдены, выдвинуты и избраны на роль нянек. Не сожгли — и на том спасибо.        — Нет, он также потерял свою семью.        — Вы расходились? Сколько раз?        — Трижды. Первый раз еще до рождения Дадли. — Петунье совсем не хотелось вспоминать об этой вспышке гнева у её мужа и о впервые посетившем её чувстве страха перед мужчиной.        — А второй раз, когда мальчикам было по три года, верно? Как долго это продолжалось?        — Около года. — Пожалуйста, не напоминай мне.        — Но вы благополучно помирились?       Если это можно так назвать. Вернон нанял адвоката, Мардж за него заплатила, а я могла спокойно лишиться прав на опеку Дадли, если бы не согласилась признать себя неуравновешенной. Или неустойчивой — так они сказали. Да, я действительно принимала антидепрессанты, да, я делала это, но лишь потому, что потеряла всех взрослых родственников и окончательно разочаровалась в своем браке. А Вы бы что сделали? Я бы хотела посмотреть на этого судью после нескольких лет совместной жизни с Верноном Дурсль. Голову даю на отсечение — он бы прятал литиум во всех местах.        — Да.        — Оба мальчика жили с Вами во время этого временного разрыва?        — Да, но Вернон часто оставлял Дадли у себя после дня посещения. Он утверждал, что мальчик не хочет возвращаться домой, потому что там Гарри. — Называл Гарри таким же неуравновешенным. Говорил, что это проклятье моей семьи, и лишь он и Дадли — самые замечательные люди в мире.        — Это правда? Мальчики не ладят между собой?        — По началу не особо ладили, но потом отношения начали налаживаться и налаживаются до сих пор. — Они грызлись как кошка с собакой. Но драки вряд ли можно назвать серьезными. Дадли крупнее, но Гарри быстрее, не гнушался грязными приемами, когда это было необходимо. Я боюсь, это часто бывает необходимо. Но когда Дадли исполнилось пять, их дружба начала крепнуть день ото дня. В основном потому, что они приобрели общего врага в лице Вернона.        — А как насчет отношений Дадли с его отцом?        — О, одно время они были просто замечательными.        — Что же изменилось?       Если я скажу Вам правду, Вы тут же укроете меня в центральной психушке. Что же правдоподобнее? Вернон — болван? Или Вернон — болван, ненавидящий магию?        — Вернон не любит Гарри и обвиняет его в плохом поведении сына. — Конечно же, он винит во всем магию и её влияние на неокрепший ум мальчика. Но он просто глуп. И я ничуть не лучше, раз вышла за него. Да, настоящий брак идиотов.        — О поведении какого рода мы говорим?        — Ну, вызывающее, Гарри иногда бывает слишком откровенным, понимаете?       На какое-то время воцарилась тишина. Социальный работник принялся рыться в своей огромной синей сумке, Петунья, не шевелясь, продолжала сидеть в кресле, сложив руки на коленях.        — Мы сняли видео о Ваших мальчиках. Я бы хотел показать его. — Сердце Петуньи пропустило удар, она нервно вздохнула.       Сначала был Дадли. Он все время закрывал лицо руками от объектива камеры или прятался за спинку кресла. Его ответы на вопросы снимающего были односложными. Ему нравится проводить время с отцом? Пожимает плечами, сжимая пухлыми пальцами розовые щеки. Ему нравится кузен? «Гарри? На-ерно.» Он счастлив со своей матерью? «Угу.» Как бы хотелось Петунье оказаться сейчас в любой другой точке планеты. Хоть на вершине горы, хоть на дне океана — не важно.       Если Дадли был уклончив, то Гарри выглядел пустым. Он все время сидел с опущенной головой, рассматривал свои руки с таким вниманием, словно видел их впервые, и отказывался отвечать на любые вопросы. Петунья могла бы бодро задушить его.        — Мы были обеспокоены их поведением и провели ряд испытаний. Результаты оказались удручающими.       Да, детка, давай, расскажи мне об этом.        — У Дадли дислексия. А у Гарри большие подозрения на аутизм, но проверить это мы никак не можем. Но мы также предполагаем, что они оба — весьма одаренные мальчики.       Да, это правда, только вот совсем не в той области и не так, как Вы думаете. На самом деле, я могу слышать их сейчас. Дадли: «А что я должен был сказать? Ты меня не предупредила!» Гарри: «Лучше ничего не говорить, чем потом выслушивать от тебя, тетя.» Да уж, жизнь с Верноном их прекрасно проинструктировала.        — В заключение этого маленького психоанализа могу сказать, что оба мальчика зависят от Вас и чувствуют некоторую защищенность рядом с Вами. Но что мне совсем не нравится, так это их отношение к Вам. Дети не должны воспитывать своих родителей, знаете ли.       Они не воспитывают меня! Мы сейчас в оборонительном союзе, и если Вы думаете, что два семилетних мальчика — плохие союзники, то Вы просто плохо их знаете, мистер Девственные Усики. Вы не видите, что под оберткой.        — Можете ли Вы описать мальчиков? Дать им характеристики.        — Дадли на «ты» с техникой и машинами, намного обогнал своих сверстников в этом вопросе. Он может делать удивительные вещи, заставить работать что угодно. — Он создал систему наблюдения за своим отцом. Через какое-то время Вернон обнаружил устройство и считал себя невероятно умным, когда отключил его от питания. Но это оказалось пустой тратой времени: Дадли мог заставить его работать без электричества. — Гарри любит читать, он также достаточно спортивный. — Он может работать очень быстро, особенно для Вернона, чтобы поскорее смыться от него и сесть за любимую книгу. Да я и сама тот еще книжный червь. — У них есть кое-какие проблемы в школе, я не отрицаю, вот почему я занялась их домашним обучением. — А еще эти вспышки магии. Совсем слабые у Дадли, но куда более частые и мощные — у Гарри. Их учительница не раз сообщала о некоторых происшествиях, очевидцем которых она становилась, но сама же все и списывала на галлюцинации. Но все же мне было неспокойно, и я забрала мальчиков из школы.        — Ваш муж обвиняет Вас во множестве вещей. Он говорит, что Вы неуравновешенна, ленива, что Вы лжете и настроили мальчиков против него.       Петунья лишь поджала тонкие губы и повела плечом.        — Вам нечего сказать на это?        — Я устала отрицать все, что напридумывает Вернон. — Я не лгу о нем, и я не ленива, а в том, что дети против него, виноват он сам. Неустойчива — это да. Ну, давай, засуди меня за нервные срывы.        — Вы понимаете, что выдвигаете серьезное обвинение? — работник смерил её суровым взглядом. Господи, да он почти не моргает.        — Обвинение? О чем Вы? Я просто рассказываю все, что происходит в моей семье. Разве Вы сами не просили этого?        — Да, и мистер Аркос поддерживает Вашу историю. Но Вы должны понимать, почему мы не слишком-то верим его словам.        — Он цыган.       Он метнул в неё сердитый взгляд и едва слышно фыркнул. Видимо, её ремарка была неугодна социальным службам.        — У него несколько долгов и пара судимостей за мошенничество, — чопорно сказал работник.        — Я не отрицаю его виновность, но все же это не является доказательством того, что он лжет.        — Ваша правда, миссис Дурсль. Но и Вы имеете весьма впечатляющую историю психического здоровья. Вернее, нездоровья. Доклад Вашего врача был достаточно подробным: антидепрессанты, которые Вы принимали в течение нескольких лет, и еще парочка говорящих за себя диагнозов делают своё дело. Несмотря на мистера Аркоса или как раз из-за него Вы имеете хорошие шансы потерять право опеки над мальчиками навсегда.       Петунья глазом не моргнула и даже не потрудилась ответить. Вы думаете, все так просто, скучный бюрократишка. Но этого не произойдет. Я и раньше была в затруднительных положениях, но тогда я лишь сворачивалась калачиком и натягивала одеяло до подбородка. Не в этот раз. Я не потеряю мальчиков. Они мои. Я посмеюсь над тобой, Вернон Дурсль, прямо в отделении опеки, и плюну в твое жирное лицо. И я буду наслаждаться каждой проклятой секундой!       Думая об этом, она мило улыбнулась социальному работнику, который выглядел так, будто его вот-вот стошнит.