На станции Бейкер-стрит села я и заплакала

      Петунья получила свое первое имя от матери, которая, в свою очередь, довольствовалась именем календулы. Календула — звучит действительно странно, почти отвратительно, но Петунья — еще хуже. Так считала не только она, но и почти все, с кем она когда-либо сталкивалась на жизненном пути. «Да ты шутишь! Твоя мать тебя ненавидит или что?» Не совсем. Календула была названа так в честь дешевого полевого растения и, наверное, была единственным человеком на земле, кто на самом деле предпочитал петунию всем остальным цветам. «Такие красивые цветы, любовь моя, и цветут круглый год.» Её мать была родом из валлийской семьи по имени Кадваладер, и каждый из этой семьи верил в художественное выражение, кельтское возрождение, свободную любовь и благородство бедняков.       Отец Петуньи, напротив, был представителем рабочего класса и ярым поклонником своей нации с чудовищной фамилией, которую он взял себе сам. Айфэнсниртон — и все, кому не лень, делали сотни орфографических ошибок. Его вкладом в неприятности Петуньи стало второе имя — Анграхад.        — Это имя моей любимой матушки, Пет, носи его с честью! — настаивал отец.        — На самом деле его мать зовут Долин, — шептала Календула.        — Да нет же! — возмущался отец, обладавший не в меру тонким слухом. — Она просто часто смотрела вдаль и повторяла: «Как зелена была моя долина*.» Слишком часто.       Свою вторую дочь, продолжая цветочную традицию, они назвали Лили. Второе имя Баддуг по-валлийски значило «победа». И если Лили выиграла в вопросе имен, то Петунья не могла не признать, что Баддуг по кошмарности даже рядом не стояло с Анграхад.        — Это совсем не мило, — возмущалась Календула, но отец твердо стоял на своем. И все же патриотизм отошел на задний план, когда он бросил все силы на обеспечение семьи после рождения Лили. Ему пришлось вернуть фамилию Эванс, чтобы его приняли на скучную работу; и он был предан своей семье и своей должности. Его жена посчитала такую активность чересчур буржуазной, но не уставала повторять своим дочерям: «Смотрите, что делает для нас ваш дорогой отец, вы должны быть благодарны ему.» Однако, будучи чуть постарше, Лили и Петунья начали подмечать недовольство матери, когда её муж возвращался домой слишком поздно.        — Это все твоя террористическая секта! — срывалась на крик Календула.        — Не террористическая, а профсоюзная, и не секта, а ячейка. Мы просто играем в карты и обсуждаем политику. Это добавляет мне парочку фунтов в карман.        — Любимые мои, — ворковала перед сном мать, — он просто пьет и играет в карты. В этом нет ничего плохого.       Родители Петуньи очень тепло отнеслись к Вернону.        — Он станет жирным боровом еще до сорока, Пет, — сказала мать. У нее был уникальный дар оскорблять людей исключительно по доброте душевной. Все знали, что она это не со зла, а потому старательно делали вид, что не замечали грубости.       Отец же был краток: «Льстец.» Петунья, конечно же, устроила сцену, когда её попросили не торопиться с выбором.        — Вы не доверяете моему решению! — выла девушка. — В детстве вы позволяли Снейпу постоянно тусоваться здесь, но вам не нравится Вернон!        — Мы никогда не говорили, что нам нравится Северус, — с грустью говорила Календула. — Он не чист душой, бедный мальчик. Мы жалеем его.        — Вы бы позволили Лили выйти за кого угодно, если она захочет! — не унималась Петунья. Кажется, она начинала плакать.        — Она же не собирается выходить за Северуса Снейпа? — разволновалась мать. — Не такой нос мы бы хотели заполучить в наш генофонд. Да, дорогой?        — Да, милая, — согласился её муж. — Его отец пьёт не просыхая, а яблочко от яблоньки, как известно… Лили достойна лучшего, как и ты, Пет.        — Почему вы тогда позволяете ему крутиться вокруг неё?        — Мы говорили ей, что не одобряем такой дружбы, но она убедила себя в том, что не может бросить «несчастного Сева», или ещё в какой-то глупости, — Календула погрустнела. — Ничего не скажем, и она будет двигаться дальше самостоятельно. В конце концов, ей самой надоест.        — Так следуйте же своим убеждениям и позвольте мне решать свою судьбу! — Петунья притопнула ногой.       Она видела, как дрожал её отец, словно хотел что-то сказать, но сдерживался из последних сил.        — Свою судьбу будешь решать сама, когда станешь достаточно взрослой, — твёрдо сказала Календула, и её муж не выдержал. Подойдя к дочери, он взял её руки в свои и ласково заглянул в глаза.        — Подожди до лета, пожалуйста, ты самое дорогое, что у нас есть.       И Петунья согласилась.       Родители оказались правы насчёт Лили и её жутковатого друга. Летом она вернулась из школы волшебства, и на этот раз Северус не плелся за ней по пятам. Никто из семьи Эванс вообще не видел его. Но если родителям хватало такта не спрашивать дочь, почему его нет, то Петунья была менее сдержанна.        — Где Сальный? — спросила она. — Я что-то не вижу его шатающимся рядом с тобой. Не то что бы я скучаю по нему или что-то вроде того… Но все же.       У Лили задрожали губы.        — Мы не разговариваем, — срывающимся голосом произнесла она.        — Рада за тебя. А что случилось?        — Я недостаточно хороша для него, по-видимому. — Она явно не шутила.        — Лили, ради всего святого, о чем ты говоришь? — удивилась Петунья.       А затем Лили пустилась в долгие объяснения, и по мере рассказа глаза Петуньи расширялись все больше и больше. Она совсем ничего не знала о проблемах волшебного мира и, конечно, не подозревала, что общество волшебников похоже на слоёное тесто не меньше, чем общество магглов, а даже больше. И откуда ей было знать, что Лили во всем этом магическом винегрете занимает нижний уровень.        — Это ужасно, Лили, — наконец промолвила она. — Почему нельзя определять статус талантом? Тогда бы ты была на вершине, несомненно.        — Я никогда не буду на вершине, — горько сказала Лили, — сколько бы ни старалась. У волшебников своя культура, и она сильно отличается от той, в которой я росла. Так что, сколько бы я ни учила, как бы ни вникала, я всегда буду позади чистокровных магов.        — Чистокровность, — хмыкнула Пет, — звучит точь-в-точь как нацизм.        — Ты не далека от истины, — прошептала Лили, бросая на сестру взгляд, полный боли. — Некоторые волшебники даже жаждут геноцида.        — И все об этом знают?       Лили покачала головой.        — Возможно, я совершаю ошибку, Тунья.        — Какую ошибку?        — Магия прекрасна, в любом её проявлении, независимо от того, кто её творит. Я бы хотела донести эту мысль до всех магов, помешанных на чистоте крови.        — Да брось! Ты не обязана жить как ведьма, если они так относятся к тебе.        — Я не могу. Сама подумай, у меня ведь нет обычного образования, как у не волшебников, я имею в виду.        — Ты права, я не подумала об этом. Но у тебя ещё есть шанс проявить себя в искусстве. А с помощью своих штучек, которым ты обучилась в школе, можно очень неплохо зарабатывать.        — Ну что ты, Тунья, — рассмеялась Лили. — Я действительно люблю магию, понимаешь? Для меня это не просто забава, и мне нет пути назад. Совсем я не вижу себя актрисой. С такими рыжими волосами мне разве что клоуном наряжаться.        — Я всегда мечтала о рыжих волосах, — трепетно вздохнула Петунья, восторженно глядя на красиво лежащие на плечах яркие локоны, которые не оставят равнодушным даже самый черствый камень. На миг в её глазах появилась всепожирающая чёрная зависть.        — А тебе надоело творить глупости?** — Лили игриво подтолкнула сестру плечом. — Ты не в состоянии загореть, высокая и стройная. А эти скулы! Я недоумеваю, почему ты до сих пор не уехала в Лондон и не стала моделью.        — Лили, ты давно не видела моего лица, верно? — голос девушки сорвался на фальцет.        — Отставить самокритику! — нарочито строго сказала Лили, заглядывая в ее глаза. — У тебя прекрасная кожа и красиво выпирают косточки. Ты такая… аристократичная, прямо как мама. Ты ведь всегда интересовалась модой и искусством, так почему бы не реализовать свои мечты?       Петунье не хотелось говорить, что отказ, который она получила от Дамблдора, когда хотела поступить в Хогвартс, сильно ударил по её самолюбию, и теперь она не видела в себе ничего выдающегося. Ей никогда не быть лучше сестры. Она пожала плечами и отвернулась.        — Неужели тебе действительно интересен бухгалтерский учёт? Ох, — Лили сделала вид, будто ей стало дурно, и она сейчас упадёт в обморок. — Ты ведь Кадваладер! — Их предки были печально известны своей неспособностью заработать и грош, несмотря на благородное происхождение и хорошее положение в обществе. Плечи Петуньи задрожали, Лили испугалась, что та расплачется, ей совсем не хотелось обидеть её. Она ласково обняла сестру со спины и только тут услышала приглушённый смех. — Ах ты! Тунья! — уже через минуту они, разлегшись на зелёной траве, совсем как в детстве, звонко хохотали.        — Я не могу, — серьёзно сказала Пет, вкладывая длинные пальцы в хрупкую ладонь сестры. — Слишком поздно что-то менять.        — Никогда не поздно, — воскликнула Лили. — Целых два семестра, ты ещё можешь сменить направление, махнув рукой на все, сама вершить свою жизнь. Ты ведь так хотела поступить в колледж искусств в Челси.       Петунья колебалась.        — И не говори мне, что ты хочешь выйти замуж за Вернона, я не поверю в эту чушь ни на секунду. — Из-за облаков показался пятнисто-жёлтый кусок солнца, и девушки невольно зажмурились. — Я видела его маленькие глазки, Тунья, они ничего не выражают и лишь являются отражением его средней паршивости душонки.        — Да что ты говоришь! — Петунья резко села и обернулась на невозмутимую сестру. — А глаза Сального ты видела? Если да, то ты храбрее Ганга Дина!***        — Бедный Сев, — вздохнула Лили.        — Бедный Сев, — передразнила её Пет. — Чтоб меня! Ты помнишь, что у нас с тобой и нормальных разговоров не было с тех пор, как вы встретились?        — Прости меня, — Лили села рядом и мягко положила руку ей на плечо. — Мне жаль, что так вышло, я должна была больше времени уделять тебе.        — А стоила ли игра свеч? — сердито буркнула Петунья, но в глубине души она давно простила Лили. — Стоил ли он твоей дружбы?        — Стоил.        — Ну, ладно. А есть ещё претенденты на твою руку? Не имеющий предубеждений против нечистокровных?        — О, да, — Лили смущенно улыбнулась. — И кровь у него чище, чем у Сева.        — Красивый?        — Вполне.        — Богатый?        — Вполне.        — Я уже люблю его больше, чем Сального, хотя никогда не видела его. Есть ли у этого совершенства имя?        — Джеймс.        — Как просто.        — У него есть своя группа или вроде того.        — Дай угадаю: неразлучная троица?        — Нет, их четверо: Джеймс, Сириус, Люпин и Питер. Они зовут себя Мародерами и считают остроумнее и находчивее всех вокруг. Противные выпендрежники. Вечно издеваются над Севом.        — Кажется, я влюблена.        — Я познакомлю вас, дорогая, не сегодня — так завтра.       Но судьба решила иначе. Пару дней спустя Петунье позвонили в колледж и сообщили, что дом её родителей охвачен огнем.