Пятно

      У меня совершенно тупые, пьяные глаза, бесцельно пялящиеся в стакан с недопитым пойлом – такой дешёвой хернёй, от которой в башке гудит тихий балдёж. Вокруг меня интимный отблеск ночи разгорается всё ярче: мальчишка, замызганный о-фи-ци-ан-тьиш-ка, подкручивает фитиль в огромной лампе с вульгарно-красным абажуром. Кривлю губы в такой омерзительной улыбке, будто только-только помыл себе рот с мылом, выхожу, что называется, на орбиту, и чувствую себя могущественнее самого Джашина.       Пью до дна хитрую мешанину, а потом убого борюсь с желанием свалиться со стула. У меня в башке бред и хреновина, вокруг – тоже. Всё это уже когда-то было, не припомню только, когда именно; с треском захлопывается гнилая калитка памяти – ба-бах! Имя, характер, дата рождения, религия и навыки – не остаётся ничего, кроме намертво, блядь, въевшегося вкуса выпитой отравы. Вижу всё нормально, вполне сносно вижу: растрескавшиеся столы и стулья, старые автоматы с музыкальными пластинками, лампы, забитых о-фи-ци-ан-тьи-шек, пару молоденьких девочек, – но всё это будто бы вдалеке, в прошлом, а на самом деле ни хрена вокруг нет. Потом смотрю на свою руку или, может, это простой узор древесины, смотрю, смотрю, как в трансе, и чувствую, что меня словно в грозовое небо подняли и трясут, как новичка-болвана. Мои мысли вытряхивают, мои воспоминания и желания – тоже, и слова, но мне на-пле-вать, я только смотрю и жду, пока моя рука или, чёрт её знает, деревяшка, не начёт обагряться, краснеть, наливаться кровью вместе с густой сетью прожилок в глазах… И вдруг всё как начинает взрываться – позвонче искусства Тсукури, – а моя рука, или стол, или, скажем, пятно на нём, растёт, блядь, ширится, вот уже весь мир отодвигает в сторону, и тут я готов идти прямо в кровавое логово к Джашину, в самое его пекло. Только свистну, и он трусливым ползком прибьётся к моим ногам, не посмотрит в глаза без разрешения – а-͢͜а-҉͜а͜͟͟х̵͟͝-а͝х-͝͝ахх̀́͜х҉х̢͟х!͘ ҉       Шквал звуков обрушивается на меня отовсюду. Музыка визжит с такой силой, что отдирает сухожилия от костей, сворачивает скрипящие челюсти и глаза, блядь, у меня пляшут в орбитах, как эта подбитая проститутка в глубине зала. Что-то типа контузии. А когда эта нереальная встряска, качка, круговорот – как угодно – кончается, я чувствую себя ту-по-ры-лой мумией, которую сбрасывают с грозовых облаков, вертят в воздухе с быстротой центрифуги и швыряют обратно в могилу, и она летит, полоумно летит в пустоту – дна нет, быстрота такая, что вокруг растворяется пространство… Ниже, ниже… В зияющую пустоту… Ещё чуть-чуть… Гром стихает. Музыкальный автомат затыкается.       А̸̨̼̐́-̲͇͂͋̍̃̄ͭх̙̰ͬ͂͆̾̊̕е̗͇̤͎̮̊̎̍́-̗̒̆ͦ͐ͭͨ̽͢р̤̲̼̪̓ͬ̈́̉̌̎ͤͥ͝е̡͕͚̳̥̖̻̏͂н̶̢͓͓͊͐̈́́ͬͣ͜-ͥ̑͊̆̈́͏̻̟͍͚͕̞̪͝н̻͖̮͕͍̗̄̃ͭ̀͂ͧ̐ͦ͋ӧ̖͈̙̗̤̏͑͡.̡̺̗̠̣ͣ͋̊ͣ̍̇͐       Тут ко мне подсаживаются две болтливые вешалки, то есть девки, и я уже выступаю этаким пай-мальчиком, улыбаюсь, выкидываю благовоспитанный жест приветствия, хотя молоденькие курицы всё равно от страха в отпаде, их полноватые, увешанные кольцами руки то и дело порхают по мне, боясь зацепить косу.       Не замечаю, как с одной из них – то ли страшной, как акулья харя, то ли прекрасной, как грёбаный ангел – оказываюсь наверху, в одной из шатких комнат вшивой ночной забегаловки. Сграбастываю её и тут же сминаю в ком, чувствую в ноздрях вонь её дешёвых духов, а под руками её трясущиеся здоровенные груди. Почему-то вспоминаю об Акацуках. Мы пришли сюда все вместе, здоровенной гурьбой амбалов, а потом остался я один, не заметив, как остальные рассосались-разошлись по каким-то делам. Чёрт с ними, чёрт с ними, чёрт с ними...       Помню, как засовываю свой член в её скользкую дырку и начинаю монотонную долбёжку, пока меня не распирает на самбу – считаю в такте 1и-2и – на один такт исполняю поочерёдно два плавных и четыре быстрых толчка, а затем один ме-е-едленный и два совершенно бешеных. У меня в башке шумит какая-то дребедень вроде бразильских национальных инструментов: tamborim, cabaca, reco-reco, – и они мне нравятся больше, чем визги распластавшейся подо мной девки. Я зажимаю ей рот своей граблей, чтобы она не орала на всю вселенную о том, что я деру её дрянную щель, брезгливо натягиваю на себя, да и вообще делаю всё, что вздумается, но всё равно чувствую себя только тупым слизняком, елозящим в грязной болотной жиже.       Никак, блядь, не могу кончить, потому что на ум приходит безмозглый Тоби, и меня едва не вырывает. Я вспоминаю, как однажды, прервав свою бессмысленную пляску вокруг Тсукури, он с нездоровой страстью схватился за выпавший лист из моего молитвенника, и конечно не выдержал – принялся читать одну из молитв вслух, вроде чтобы показать всем присутствующим, что он умеет читать. «И̵͢ ́͏̴д͡а͜ ̨п̵р͠о̡̢л̡͘ь́͡ё͜т̶с̸я͟ ͠к̴̀͝р̡о҉в̢̧ь̢̛̀ ̕̕в̕͝о͡ с͝л͟а̨в̶͡у͠͏̵ ͢Е͞͏го̢͟҉, – начал он своим писклявым голосом, – и̷̷̨ ͟͞д̡͝у̕͟͡х̴а͜ ̸Е҉̨҉ѓ̛о̛,҉̵ ̷в̵͘с̛͝е̨̨͜с̡̢͟л̴ы̸͘ш̶҉а͡щ̧͜е̷̨г̶͝о̶͝͞,̶͢ ̕͠в͞с̨́е́͜в̴̀ид̨я̢щ̴̨ег̢о͢͞, ͞в͞с̧епо́͡м̶͡͏н̵я͜ще̛г͟о,̛͝ ̵͠с̸͢о̵̕з͠и̶д̧̕а͜͡͡ю͟ще̷г̨о͝ ͜ч̵́ер͏̡е҉̧з͞ ́ра̷͜з̵̧р͏уш̀ен̷̢̢и̕͏̛е͏͘, ̀р̛͢а͜з̸р̀у̷͡ша͝ю͠҉щ̵͠͏е̸͝г͡о҉͟ ̨͡че҉р͘͡е̕з̶ ̛со̵̢͞з͏̀и͠͏͠д̨а҉̕н͢и͝е͠,̶ ̴̸̧д̡а̢̛рующ҉́͡е͟г̛о̡ ̶͠ж̀ѝ̢з͢͟н̷͝ь ̨͜ч̛͜е͏р́͠ез̡ ̕͢см͟͝е͏͟р̶͢͠т҉͝ь͏̨̛,̵ ̴̧͏ѝ̶ ̴см͞ер̷͡т̷̛ь ̷̸че̴̛р̵̸͜е͞з ̴͜ж͟и̸͟з̢н̴͠ь̛͞,͢͜ п̴р͠͝и͠҉н͏о̧͡с̴я̡͝щег͟͞о̡ ̶Б͏о̶̨л̛ь́,͞ ̧͜͠к̧͡о͝т̧͞о́р҉҉̨ая̵́͘ ̧ес̶̸͞т̴͡ь ̨̢Б̧л̴̡а͘г̨о͘͢,̵ ͞҉и ̴̛В̀ы̛с̸̶ш͏̢е͏е ͠҉Б̡̨л̢́͝а̡̀г͡о͠,͏͡͡ ҉ко̸͟͟т̴о̵р̨̛о͡е͏̴̀ ҉̵е̸̧с̶̛т̷͢ь̸ Б̸̶̀о͝҉̨л́͟҉ь̛͡,̷͢ ̕Бол͝ь̡,͟͡ ̨вс̴͠е̵̸͏п̛̛о͞г̧̀͢л̵̵о̀̕щ́а̛͏ю̨щ̛а͡я̷҉̧,̕͢ и̢́ в͞҉с̸͘ер̵̡а͏з̢р͏у̨̨ш̧а̵ю͡҉̸ща͏͜͏я͘͡,̕ ̛̕д̧̕а́р̛͟ую̀щ̢а̡я̶̷͞ ̢͟͏о̵̡͟ч̀͡ищ͝е̨н͜ие҉, ̡́͝и̢͟ ͞о̸б̧ле̷̴҉г̷͞ч͜ен̴̛ие. ̷͞Да̵̛ ͘б̸́͡у̷̡̧д͡е́́т т̴̷а̶̡ќ̴̨!͏͝҉». Тут, блядь, он выдал мерзкий такой смех – «кха-ха-ха-ха» – и притворился, будто вовсе не задумался над тем, что прочёл.       Я трясу головой, как китайский болванчик, пытаюсь выгнать из неё трещащие воспоминания поганой метлой – прочь, прочь, прочь! Мысли вроде как крепнут, трезвеет голова, я больше не тот опьянённый хмельным экстрактом урод, но по-прежнему никак не могу кончить – эта ободранная шлюха, должно быть, уже вообразила меня секс-машиной. Поэтому, запрокидывая назад голову и закрывая глаза, я мысленно возвращаюсь к долбёжно-насыщенным событиям двухлетней давности.       Я в холодном каменном карцере, надёжно запертом на ключ. Меня ш-ш-ш-швыряют и пинают, как старую поганую шавку, я глотаю булькающую в горле кровь и давлюсь, меня вот-вот стошнит. Запах стоит премерзкий – боль и смерть, и это не прибавляет мне аппетита. Шаги, смачный удар в затылок, я падаю грузным мешком, – бух! – но сознание не теряю, и удары сыплются градом. Я сжимаю зубы и скалюсь, даже не пытаясь прикрыться, потому что знаю, что выживу даже после трещины в проломленной башке, потому что знаю, что я сильнее любого бессмертного на этой планете. Надеюсь только, что меня не вырвет. Вокруг всё чавкает, я лежу в крови, меня избивает живой мертвец, мне хорошо, я б̀̕е҉̢с̨с͢м̵̨͡ер̢т͘е̸͝н͞͏̢!       Руки Какузу стальными оковами сжимают плечи, шею, голову, кости хрустят, я смотрю в потолок, но тот исчезает, передо мной – стальная раскалённая змея, впивается зубами в плечо, с упоительным шипением вгрызается в кожу, и я кричу самозабвенно, мечусь и дёргаюсь, блядь, как зверь на скотобойне...       Крик не прерывается, пока не кончается воздух, вокруг-всё-дрожит-и-меркнет, мускулы напряжены до предела, эрегированный член надувает ширинку, боль дерёт меня когтями, печать жжёт под стать раскалённой железяке, я сгораю в ней, но я жив! Огонь внутри и снаружи. Я сожжен дотла, но я всё ещё жив, как грё-бан-но-е божество! Я хватаю ртом воздух и рычу, кричу снова, визжу от боли и восторга! По щекам текут слёзы – прозрачная вода и размытая кровь.       Змея снова шипит, становится ещё горячее, 1000 градусов по Цельсию, пахнет палёным мясом, мне больно, больно, больно – нет! – Хорошо...       ...Я спускаю медленно, не отдавая себе отчёта, что мои бешеные, ненормальные руки, мои узловатые пальцы уже вовсю сжимают-комкают противно хрустящую шею тупорылой девки. И она хрипит, и она закатывает глаза, и она извивается совсем как червь под ногами Всевышнего, мечется в агонии до тех пор, пока её густо намалёванные веки не закрывают пожелтевшие белки глаз. Я комкаю её как фантик от дешёвой ириски, которую давно пора бы выбросить в мусор, не пробуя, но блядская жадность, перенятая у блядского Какудзу, заставляет блядски давиться давно иссохшей, омерзительной на вкус конфетой.       Я запросто выскальзываю из перепачканной-в-моей-сперме дырки, брезгливо морщусь и поверх себя накидываю фор-мен-ный плащ с бредовыми красными облаками. Красные, блядь, облака. Мне нужно вылакать ту горючку заново, чтобы уяснить, наконец, смысл этого рисунка. Я хватаю свою косу, одиноко прислонённую к стене, провожу по ней ладонью вроде как даже любовно и думаю о том, что она, блядь, одна стоит трёх шиноби по злости и владению всеми подлыми хитростями во время боя. Стало быть, думаю о своей славной, о своей чудовищной косе, ещё об изящных мошках, в смысле бумажных бабочках Конан, и даже не вспоминаю о растянувшейся по кровати поганой туше.       Я ещё недолго кручусь по затхлой, совершенно убогой халупе, а потом с треском хлопающей двери выметаюсь оттуда вон, чтобы найти, наконец, этих малодушных сволочей в плащах с бредовыми красными облаками, чтобы натянуть морды этих вонючих ублюдков на их же слащавые задницы, чтобы резануть этой мерзкой жадной мертвечине косой промеж глаз, а потом тихо и смирно помолиться, лечь спать и навсегда забыть эту бестолковую, дурацкую ночь в̴̰̟͘д̷̫̩͉̪̝̟̳͟а̶͍̜̯л̗̬̹̫̞̜̫͈͝͡͞и̗̰̮̖̫̠̫͘͡-̸̛͉͖͚͡о͉̳̦т̡̘̠-̲̬̱в̢͓̹͇́с҉̰̙͚̬͉е̺͖͕̤̲͡х҉͉̰̠.̮̩̺͇̞̪̫̲́͘