til enda

Чонин не спрашивает у жизни «почему» и не раскидывает руки шире — так, чтобы его легче можно было распять на собственном огниве. Он просто затягивается реже, но глубже; улыбается мало, но запятнано; говорит много и почти в пустоту. У него нет подкожных трещин, жерло вулкана не взрывается в его горле, а голос разучился срываться даже на пятой октаве. Чонин ходит в офис, а офис входит в него. На работе Чонин чувствует себя нужным, на работе Чонин смотрит, как его клиенты выкачивают деньги с оффшорных счетов прямо себе в карманы и подделывают справки о невменяемости. У Чонина не стоит на такую жизнь, а вот у жизни на него, кажется, все еще. Чонин хорошо лжет и зарабатывает этими вшивыми гроздьями неправд себе твердую репутацию. — Ты проебался, Чонин? — как-то вечером по пути к метро спрашивает у него Чунмен и прячет озябшие руки в кожаные перчатки. Чунмен пытается учить Чонина жизни — но слишком правильной и своей, от чего Чонин только громко улыбается, а в голове ставит очередную галочку напротив графы «как не надо». У Чонина таких галочек напротив каждого человека — не меньше сотни. Они все у него, у Чонина, от отрицания серости жизни и убогости чужого мышления. Ему такое, черт возьми, остоебало, но еще не настолько, чтобы набросать драфт заявления на съеб из офиса до следующей весны. — У меня эмоциональное выгорание, Чунмен, не утрируй, — хмельно улыбается Ким, — давай постоим у входа, я докурю только, — кивает на зажженную сигарету и греется о потоки теплого воздуха из раскрытых настежь дверей подземки. Чонин помнит, что большие мальчики не плачут и не спрашивают «почему». Он таскает в рабочем портфеле книги Пруста и Кафки, раскидывает по обеденному столу налоговые журналы и крутит на повторе в наушниках последние альбомы Red Hot Chili Peppers и Radiohead. «I donʼt take these things so personal anymore, anymore», — пропевают первые, и Чонин повторяет за ними словно рабочий принтер, вытаскивая из себя накатанные звуки. — Давай сходим к Бэкхену в эту пятницу. Он обещает море сангрии, дорогого вина и самбуки. А еще легкодоступных девочек и «полное амфетаминовое растление», — Чунмен протягивает последние слова голосом Бэкхена и тихо хохочет себе в края сен-лорановского шарфа, — в общем, будет классно, и мы опять почувствуем себя детьми, лет под девятнадцать. Чонин усмехается и ведет плечом, — Нам не под сорок, Чунмен, и мы не по девочкам. — Anyways, — произносит Чунмен на чистом английском и толкает дверь в метро. Они, разумеется, приходят. Чонин падает на кровать бэкхеновского лофта и долго пялится в огромное зеркало в пол слева от валяющегося на дубовом полу заказанного откуда-то из Германии матраса. Кто-то заботливо вкладывает ему в руку леденящую бутылку Heineken, и Чонин готов поклясться, что все не так уж и паршиво. Чунмен раскручивает часы из белого золота на запястье и почти ласково объясняет Намчжуну, почему не стоит переходить дорогу CEO какой-то крупной золотодобывающей компании, даже если тот полный мудак и имеет виды на твою задницу. Чонин ухмыляется, он точно знает, как решает подобные вопросы сам Чунмен — на коленях и со спущенными брюками. Им всем едва ли по двадцать пять, карьера летит в горы, а банковский счет каждый год тяжелеет на пару нолей — обеспеченные и зарвавшиеся дети хороших родителей, у которых с пяти лет по три репетитора и Сеульский национальный. Чанель через пару лет планирует занять место партнера в той фирме, на которую гробит свое здоровье и восемнадцать часов в сутки; Сехуна зовут писать для Esquire, а Лухань залезла ртом в кошелек бизнесмена из Каннам-гу. На часах половина одиннадцатого, за окнами лофта падает снег, и ноябрь скребется в двери квартиры на двадцать седьмом этаже. Чонину скучно и хочется то ли достать из специальной заначки Бэкхена, вложенной в страницы Новейшего завета на полках массивной домашней библиотеки, разбросанной по деревянным поверхностям в стиле французского классицизма, пару легких таблеток, то ли вытрахать из Лухань желание отсасывать кому-то за деньги. — Чонин, говорят, вы подписали договор с Goldman Sachs, — Бэкхен падает на матрас рядом с Чонином и зарывается в его волосы тонкими пальчиками. — Говорят, ты бесстыдно переманиваешь у нас клиентов, — отвечает Чонин и дотрагивается горлышком своей бутылки до бокала Бэкхена, — я не знаю, малыш, еще не разговаривал о последних находках с Харуки-саном. Чонин превосходно подчеркивает свою элитарность и знание японского одним легким кивком головы и поддается приятной ласке. — Bastard, — хмыкает Бэкхен и мостит свою голову на чужом предплечье, — у меня опять все полетело к чертям в голове, пойдем на гештальт-терапию, развеемся? — А потом я буду лечить тебя мальчиками-шлюхами и отслеживать бэд-трипы? Бэкхен, ты же знаешь, что с нами такое никогда не срабатывало, — Чонин притягивает его ближе к себе и делает глоток уже теплого пива, — можем попробовать просто хороший секс, это я хотя бы могу гарантировать. — Чонин, у меня на тебя всегда стоит, но сегодня я намерен сделать сто первую попытку и разбить пару бокалов о стены, — взгляд Бэкхена падает на Чанеля, выуживающего из карманов брюк Lucky Strike и подкуривающего от луханевской зажигалки. Бэкхен всегда любил собирать печати от чужих сигарет куда-то в район собственных ребер. — Не заебало еще? — Чонин садится на развороченной кровати и оглядывается назад. — Art saves everything, мой депрессивный друг, — Бэкхен хлопает того по коленке, — пойдем, познакомлю тебя с Ифанем.