til enda

Ифань точно знает, что не должен быть здесь. Он знает это также точно, как и то, что завтра должен быть на могиле брата и вдыхать километры углекислых мыслей. Два года с момента причастия жизни, три месяца с последнего срыва. У него руки до сих пор в чужой крови, и глухое «травмы не совместимы с жизнью». Ифань поправляет края свитера и натягивает их повыше к ключицам. Он смотрит по сторонам и отказывается от сехуновского «пойдем покурим, отпустит». Ифань помнит, что большие мальчики не плачут и не спрашивают «почему». Через три недели ему исполняется двадцать семь. Через год и три недели – двадцать восемь. Через сорок лет он будет лежать рядом с братом и больше никогда не утонет в дневной пустоте. Чунмен приваливается рядом с ним к стене, обтянутой черным бархатом, и предлагает бокал, наполненной сладкой жидкостью. Ифань давит улыбку и по-вампирски голодно смотрит на красное вино. — Ну и как? Ты все так же снобистски высокомерен? — Чунмен прикуривает и через одну затяжку тушит окурок о листья белых роз, что плавают в пиале для пунша, — Это дерьмо все равно никто здесь пить не станет. Ну так как? — Твои синопсисы к моей жизни все так же очаровательны, Мён, — Ифань припечатывает мужчину взглядом к полу, — Здесь так глупо казаться правильным, и ты опять ошибаешься, выбирая маски. Чунмен почти боится Ифаня, но лелеет мысли о том, как когда-нибудь будет стонать под ним и выбирать тому галстуки. — Зачем ты тогда пришел? Посмотреть, как мы не умеем играть не по правилам? — у Чунмена тупая собачья злоба на языке, и он ее сплевывает словами на кожу Ифаня. — Узнать, ради кого меня позвал сегодня Бэкхен. Не все вертится вокруг твоих параллельных, Чунмен-щи, — Ифань слишком хорошо знает бэкграунды каждого здесь присутствующего для того, чтобы не отбить Чунмену хотя бы желание размазывать свои избитые колкости по чужому лицу. Они не успевают отойти друг от друга хотя бы на метр, когда до Ифаня долетают обрывки постороннего диалога. — Ты, конечно, идейный, Чонин, но давай сегодня сделаем вид, что у тебя все заебись, и ты не хочешь вздернуть какого-нибудь неудачника вот на той люстре, — Бэкхен улыбается очень ярко, и Ифаню становится хорошо. Он знает, что мальчишка улыбается так только самым близким и вверенным ему долгими проверками на прочность. — Ифань, — Бэкхен приваливается к чужому плечу и заглядывает в глаза, — Мен, подвинься, — он прибивается к стене между мужчинами, — Ифань, это Чонин. Сука Бэкхен. Чонин чуть щурится и легко кивает. Бэкхен, слышишь, ты самая настоящая сука. Чонин что-то тихо произносит и поправляет выбившуюся из прически прядь смуглыми пальцами. Бэкхен, сука. — Вам не холодно? — немного резко спрашивает Ифань. Чонин склоняет голову к плечу и усмехается. Бэкхен, ты все еще сука. — Я мимикрирую под зиму, — произносит парень и переводит взгляд на чужие ключицы — туда, где Бэкхен хихикает как девчонка. — А летом? — Не помню, что было летом. — А летом он с головой уходит в ночь, — бросает Чунмен, и Чонин морщится. Ифань думает: у Чонина глубокий тембр, туберкулезно больные глаза и отвратительная компания. — Бэкхен, виски на первой полке? — тот кивает, и Ифань направляется на кухню, — Будете? — поворачиваясь, спрашивает он. Чонин, кивая, идет за ним. Бэкхен хватает за руку отстранившегося от стены Чунмена, — Давно хотел с тобой обсудить тот последний проект, есть пара вопросов по сделке с Itochu Corp., что ты провел, ты же знаешь, мое экономическое образование рушится обо все эти ваши степени MBA, — Чунмен ненавидит свою работу впервые в жизни; Бэкхену едва удается изобразить заинтересованность. Ифань достает два рейдэла и виски Single Malt — Бэкхен всегда славился разумными предпочтениями в алкоголе и держал у себя в квартире его любимые сорта ячменного солода. — Почему я никогда не видел тебя до этого? — интересуется Ифань, облокачиваясь поясницей о кухонную стойку. Чонин улыбается, качает головой и забирается с ногами на стол, усаживаясь по-турецки. Черные слаксы натягиваются на бедрах, и Ифань задерживается взглядом на рельефах чониновских мышц на пару секунд дольше. — А сам как думаешь? — Тебя не было в стране какое-то время. — Три года, на самом деле. А еще Бэкхен боялся меня смутить вашим элитным обществом. — Скорее наоборот, — Ифань заученным движением поправляет очки на переносице, и тонкие браслеты звенят у него на запястье. Их компания формировалась по принципу закрытого элитного клуба — ты должен был обладать большим количеством кэша, чтобы в нужный момент сыграть на понижение, или тебя выручали связи — самыми большими котировками обладали личные отношения с Чанелем или Ифанем. Ценность последнего измерялась закрытым характером и сложным кодом доступа уровня «соглашения о неразглашении on day-to-day basis». — Почему ты вернулся? — интересуется Ифань, опрокидывая в себя остатки виски в рэйделе. — Япония меня сожрала и выкинула обратно. — Другими словами, неудачный разрыв, — Ифань разглядывает Чонина и замечает черные запонки. — Может и так, а, может, я просто хочу слишком многого, — Чонин его вызывает и провоцирует. — Ты хочешь сказать, твои ожидания оказались завышены и обмануты? — Я хочу сказать, что у меня виски закончился. Ифань предполагает, что Чонин, скорее, из разряда тех завербованных Бэкхеном людей, что смогут выйти из игры в любой удобный им момент и в одностороннем порядке. Он видит, что у Чонина слишком много «своего» для того, чтобы оказаться разменной картой в многоходовках любого из них. Ему это нравится. — Почему Чунмен здесь? — внезапно интересуется Чонин, и Ифаню на секунду кажется, что тот имеет в виду кухню. — Он не такой мудак, каким хочет казаться, и знает где достать дурь. — А еще он продаст любого из вас за десять тысяч баксов, разве этого не достаточно, чтобы держать его подальше? — Чонин опирается рукой о стол позади себя и залпом добивает второй бокал. — Он находится достаточно далеко от моего банковского счета, и мне этого хватает, Чонин. У Ифаня на секунду сбивается дыхание от того, как парень тяжело сглатывает солодовый осадок на гортани в ответ на его слова. Сука Бэкхен. Напольные часы в коридоре отбивают полночь, а из гостиной долетают рыдания Лухань. — Samhain, — произносит Чонин и становится на ноги. Ифань опрокидывает в себя четвертый шот и выходит из кухни спустя пару минут. Распахивая балконные двери, он помнит только одно — у Чонина серые, как пепел, волосы.