Тень волка (цикл Тень волка)

Возвращение в замок затянулось до темноты. Все лошади, кроме вороного, растревоженные запахом крови, шарахались от заводной — она вставала на дыбы и пыталась сбросить жуткую ношу. Приходилось останавливаться, спешиваться и успокаивать их. После шестой остановки Гай, выругавшись, переложил тело на круп своего коня, обвязал веревкой и закрепил конец за луку седла. Все это время вороной стоял неподвижно, только косил на него темным, как спелый терн, глазом и скалился, когда кто-то из стражников подъезжал слишком близко. В Ноттингем они добрались, когда уже звонили комплеторий. Гая радовало одно — в столь поздний час на улицах не было зевак, которые не упустили бы случая обсудить их ужасную находку. Конечно, болтать все равно станут, когда услышат с утра объявление на рыночной площади. Но тело увидят только монахини и родственники, а значит, сплетен будет меньше. Бросив подбежавшему конюху повод, Гай велел ему вычистить коня, стражникам — перенести покойницу в ледник и послать кого-нибудь в аббатство Святой Анны, а сам отправился с докладом к Вейзи. Его терзало предчувствие, что и тому шаткому спокойствию, которое установилось последние два-три месяца, пришел конец. И терзало не напрасно. Для начала пришлось выслушать разнос за упущенного Робина. Затем Вейзи решил присоединиться к облаве. Гаю шериф надоел хуже кости в горле, но спорить было, конечно же, бесполезно. Он надеялся лишь, что холод, мокрый снег и грязь отобьют у Вейзи желание впредь участвовать в охоте. Выехали рано поутру, еще затемно. Отряд стражи, загонщики с собаками и егеря несколько часов прошатались по лесу, но единственной добычей стал больной облезлый волк. Все продрогли и промокли. Вейзи орал на Гая и стражников, грозился плетьми егерям, виселицей — загонщикам, и, в конце концов, приказал возвращаться. Гай мысленно злорадствовал: вид забрызганного грязью, всклокоченного и красноносого шерифа действовал, как бальзам на раны. На обратном пути нелегкая вынесла на них медведя-шатуна, который умудрился подмять загонщика и порвать двух собак, прежде чем его добили. Медведь оказался старым, жилистым, но шкуру Гай забрал и велел слугам выделать. Хоть что-то приятное за всю эту мороку. А через три дня еще одна девица пошла за хворостом и не вернулась. Среди крестьян и горожан поползли слухи, многие боялись в одиночку выходить за околицу. Блаженный монашек на главной площади Ноттингема вещал про кару Господню и полчища исчадий ада. И когда утром в четырех милях от замка лесорубы нашли растерзанное тело, то первым делом побежали не к шерифу, а к отцу Филиппу из церкви Святой Марии. — Гисборн, сделай с этим что-нибудь! — бесновался Вейзи, которого разговор с престарелым священником довел чуть ли не до удара. — Что, милорд? — Гай поморщился, еле подавив желание заткнуть уши. — Гисборн, ты болван! Что угодно! Чернь уже болтает про нечисть и еще Бог весть про что! Ты сам слышал этого святошу! Нам только охотников на ведьм и черных монахов не хватало! Ставь капканы, рой ямы, лес вырубай и поджигай, но чтоб я про эти убийства больше не слышал! Вейзи перевел дыхание, приложился к кубку с вином и продолжил уже спокойнее: — Хоть какие-то мысли у тебя имеются? — Вам не понравится, — Гай дернул щекой. Мысль у него возникла всего одна, и она была связана с опальным графом, который попортил им крови не меньше, чем бешеные волки. — Да хоть с Гудом договаривайся! — снова рявкнул Вейзи. — Как скажете, милорд, — пожал плечами Гай и под возмущенные вопли удалился.

***

Гай, мрачный, как грозовая туча, быстро шел по замку. Он проверил посты, сорвал зло на нерадивых новичках, десятнике, который не успел спрятать кости, и двух слугах, подвернувшихся под горячую руку. Но это не слишком помогло, и чем дальше, тем больше его бесило происходящее. Распахнув дверь в свои покои, Гай нос к носу столкнулся с Аланом, который недавно вернулся и, судя по довольной физиономии, запаху лаванды и царапине на шее, отлично провел время с одной из своих девиц. Это подлило масла в огонь раздражения — пока он осматривал привезенный труп и выслушивал вопли Вейзи, паршивец с девками развлекался. Под тяжелым взглядом синих глаз Алан попятился и на всякий случай приготовился дать деру. Не то чтобы Гисборн часто распускал руки, но в таком настроении мог и в ухо двинуть, и плетью вытянуть. — Горячей воды, — сквозь зубы бросил Гай. Он прошел в комнату, дергая застежки кожаного дублета с такой силой, что едва их не выдрал. Дублет полетел в Алана, следом в живот ему врезались ножны с мечом. — И вина! — Сию минуту, сэр Гай! — засуетился Алан, потирая живот и радуясь, что, кажется, пронесло, и прямо сейчас его бить не будут. — Слуги натаскали воды, только остыло уже, я как раз шел распорядиться, чтобы нагрели еще. И вино есть, вино я принес, вот оно. Он положил дублет и меч на скамью, кинулся к столу, где стоял кувшин и кубки, наполнил один и подал Гаю. Тот залпом выпил вино и отшвырнул кубок так, что сбил с каминной полки канделябр. К счастью, свечи уже прогорели. Бормоча под нос проклятия, Гай стащил рубаху, закинул на кресло. Алан покосился на его спину, от левого плеча до поясницы пересеченную тремя старыми рваными шрамами, и, как всегда, невольно поежился. Однажды в Локсли Гай заметил его взгляд, усмехнулся и сказал, что это украшение оставил медведь. И кивнул на расстеленную перед камином громадную шкуру, на лапах которой сохранились длинные черные когти. Алана так и подмывало спросить, как Гаю удалось не только выжить с такими ранами, но и прикончить зверя, однако он прикусил язык. Лишние вопросы всегда чреваты неприятностями. С того дня Гай об этом больше не заговаривал, но иногда просил Алана размять ему сведенные мышцы. Это можно было расценить как знак доверия — он не слишком любил, когда к нему прикасались. Даже служанкам, которых он брал в постель, дозволялось немногое. Гай заботился об их удовольствии, но требовал, чтобы руки они держали при себе. Алан частенько тайком грел уши — замковые сплетни всегда можно использовать к собственной выгоде и на пользу Робину, — и слышал, как девицы сокрушались, что этакую красоту и не потрогать толком. Гай тем временем прошел в смежную комнату, где стояла огромная дубовая бадья, проверил рукой воду. — Ладно, и такая сойдет, — проворчал он. — Настойку дай. Алан порылся в сундуке, вытащил большой серебряный флакон и поспешил к Гаю, который уже сидел в бадье. Рядом на полу валялись штаны, исподнее и заляпанные грязью сапоги. Он протянул руку, и Алан вложил флакон в раскрытую ладонь. Гай вытащил пробку, пролил в воду несколько капель — запахло разогретой солнцем травой, лесной прелью и полынью. Он со вздохом окунулся, вынырнул и откинул голову на край бадьи. Мокрые черные волосы облепили плечи. Что было в снадобье, Алан не знал, Гай сам его готовил, лишь упомянул как-то, что рецепт достался от матери, но запах странным образом умиротворял. — Спина болит? — самым сочувственным тоном, на какой был способен, спросил он. — Не особо, — ответил Гай, не открывая глаз. — Вина еще налей. И поесть притащи. Себе тоже. Когда Алан вернулся с кувшином, кубками, холодной свининой и лепешками, Гай все так же сидел с закрытыми глазами, между бровями залегла складка. — Сядь, — приказал он, взглянув из-под ресниц. — В городе был? Что говорят? — Был, как не быть, — Алан ногой придвинул низкую скамеечку, поставил на нее блюдо, отдал Гаю один кубок и сел. Теперь голова его была вровень с краем бадьи. — Вы же сами велели отнести одноглазому Симу кинжал, перемотать оплетку. Ну и на рынок заглянул. И надо ж было такому случиться именно сейчас, когда до Рождества три седмицы. Болтают всякое... Про вервольфов, упырей, нечистую силу. Мало было новой покойницы, так еще юродивый этот людей до усрачки пугает, мол, скверна в Адвент пришла, прогневали Господа, грядет второй Потоп или что похуже, — Алан промочил горло, положил на две лепешки по солидному куску мяса и протянул одну Гаю. — Так вот, я по рынку-то походил, по лавкам, по улицам послушал. Как знал, что вы спрашивать будете, сэр Гай. — Ну, положим, слушал ты не потому, что я буду спрашивать, — усмехнулся Гай. — Тебя же хлебом не корми, дай сплетни пособирать. — Сплетни не всегда вранье, — резонно заметил Алан, не забывая прикладываться к вину и уплетать мясо. — От них и польза бывает. — А бывает, что многие знания — многие печали, — фыркнул Гай и тоже принялся за еду. — Но ты прав, пользу извлечь можно. Продолжай. — Говорят, отец Филипп хочет просить у епископа Йоркского разрешения провести крестный ход, чтобы очистить Ноттингем и деревни от скверны, — Алан снова наполнил кубки. — Еще говорят, что девиц задрали не простые вервольфы, а те, что когда-то были не то знахарями, не то и вовсе монахами. И вроде как умерли не своей смертью, убили их, а тела бросили зверям. Тетка Марта, которая гусей к столу шерифа выращивает, сказала, что ежели монаха убитого не отпеть, он злым духом станет, вот они и вернулись, мстить. Потом еще к аптекарю Осберту заглянул, его жена на бобах гадает... — Это она тебе царапин нагадала? — Гай выгнул бровь. — Хороши, видать, у тебя бобы. — Ну, аптекарь-то старый, а жена у него в самом соку, — Алан даже не стал изображать смущение. — К тому же, к ней девки и бабы ходят за притираниями, а женщины языки почесать горазды, сами знаете. Но и упрямые, как ослицы. В лоб спросить — ответа не дождешься, а лаской, да после того, как отжарил ее хорошенько, что угодно выведать можно. Так вот, она сказала, что ей сказала дочка ювелира, которой сказала мельничиха, которая услышала от жены кузнеца из Локсли, что будто бы третьего дня пастух видел на развилке у креста Святого Кутберта голого человека, всего в крови. А вокруг сидели волки. Пастух, правда, немного того, — Алан постучал себя пальцем по лбу. — Мог и напутать. Но вторую-то девицу нашли неподалеку от креста, так что... — Возможно, он видел убийцу, — договорил Гай и в сердцах саданул кулаком по стенке бадьи. Вода плеснула на пол. — И что-то мне подсказывает, что нас ждут новые жертвы. А Вейзи, видите ли, не желает больше слышать ни о трупах, ни о волках! Срань господня, мне что, каждому горожанину и крестьянину язык отрезать, чтобы не болтали?! — Мне кажется, это было бы чересчур даже для вас, сэр Гай, — осторожно заметил Алан, прикидывая, успеет ли удрать, если что. — Я и не собирался, — Гай криво усмехнулся. — Возни слишком много. И потом, тебе ведь тоже придется отрезать язык. И как мне тогда узнавать новости? Будем искать другие пути, — он задумчиво побарабанил пальцами по краю бадьи. — Встретишься с Гудом и передашь, что мне нужно с ним увидеться наедине. Место может назначить сам и даже привести своих голодранцев. Алан поперхнулся вином и судорожно закашлялся. — Сэр Гай... — сдавленно прошептал он наконец. — Я... — Ты, ты, — перебил Гай. Усмешка стала шире. — Я не дурак и не слепой. Знаю, что ты подрезал веревку. Узлы были надежные, я видел. И следы ножа на них тоже видел. Гай повернул голову. Алан встретился с ним взглядом и замер, словно пригвожденный к месту. Во рту мгновенно пересохло, и хотя в покоях было жарко натоплено, по спине потек холодный пот. Синие глаза Гая потемнели почти до черноты, и Алану почудилось, что в глубине зрачков полыхнуло красным. — Поедешь к Гуду и договоришься о встрече, — произнес Гай, и от его ласкового тона у Алана затряслись поджилки. — Или я подвешу тебя за яйца и скормлю тебе твою же печень. — Д-да, сэр Гай, — выдавил он. — Ехать... прямо сейчас? — Прямо сейчас, — кивнул Гай и отвел взгляд. Алан моргнул и медленно перевел дух. Живот все еще сводило, но запредельная жуть развеялась. Он дрожащей рукой плеснул себе вина и одним долгим глотком осушил кубок. — Поезжай на пегом, он долго без устали идет галопом и от волков тебя унесет, если что. Возьми мой серый плащ, а то околеешь еще в лесу. — Уже бегу, сэр Гай! — Алан вскочил, едва не опрокинув скамейку. — Все сделаю в лучшем виде. — Не сомневаюсь, — Гай снова закрыл глаза. — И пришли ко мне Энни.

***

— Примерещится же... Красные глаза, тьфу ты, дьявол, — бормотал себе под нос Алан, пока пегий мерин размашистой рысью уносил его прочь от города. — Вот и слушай бесноватых монахов и байки тетки Марты... Резкий порыв ветра швырнул ему в лицо мелкий колючий снег. Алан поплотнее закутался в подбитый рысьим мехом плащ и пришпорил коня, прокручивая в голове предстоящий разговор с Робином и надеясь, что ребра останутся целы.

***

— Робин, говорю тебе, там западня! — Маленький Джон рубанул ладонью по воздуху и кровожадно уставился на Алана. — Этот Иуда мать родную продаст, наверняка уже получил свои тридцать монет за твою голову! А все придем — всех и загребут. Разбойники собрались перед очагом в жарко натопленной хижине, которую Джон с Уиллом и Туком закончили незадолго до первых морозов. В пещере места, конечно, больше, но сберечь тепло и выгнать сырость куда сложнее, как показала прошлая зима. Джак и Матильда тогда сбились с ног, готовя отвары и настои от кашля. Теперь же, хоть и пришлось потесниться, никто не заболел: щели, заделанные мхом и нечесаным льном, и плотно подогнанные ставни не пропускали холод, крыша из просмоленной дранки — влагу. В земляной пол по совету Джак плотно утрамбовали речную гальку, благодаря чему солома дольше не прела, и менять ее было легко. С вертела недавно сняли кабанчика, и теперь Мач ловко разделывал жаркое. Алан, под левым глазом которого наливался свежий синяк, сидел на бревне и тоже получил кусок сочного мяса — Мач, добрая душа, и Вейзи не оставил бы голодным, явись тот мокрый, замерзший и к обеду. И раз Алан помог его любимому хозяину бежать, был готов простить тому все грехи и вновь считать другом. — Ну сколько можно повторять, что я вас не предавал? Алан осторожно потрогал заплывший глаз и вздохнул. В ушах до сих пор гудело, как будто там завелся рой сердитых шмелей — Джон если уж бил, то на совесть. Бывшие соратники отловили его неподалеку от лагеря — сверху упала сеть, конь взвился на дыбы, запутав и себя, и всадника. Потом Алана вытащили из ловушки, а перед тем, как связать, Джон от души врезал ему. Не вмешайся Робин, одним ударом наверняка не обошлось бы. — Не предавал? — Джон прищурился. — А как назвать то, что ты доносил Гисборну? И служишь ему? — Во-первых, вы меня сами прогнали, а Гисборн принял на службу и прикрыл перед шерифом, — развел руками Алан. — А во-вторых, я ни разу не сказал ему ничего, что могло бы вам навредить. Ни о лагере, ни о местах встреч с крестьянами, о тайниках для переписки, ухоронках с деньгами. — Ну да, честный ворюга, — усмехнулся Джон. — Кто платит, тому и служишь. — Сказать по правде, в словах Алана есть резон, — заметил Робин. — И он по-своему честен. — В общем-то, Гисборн тогда не оставил мне выбора, — проворчал Алан. — Или докладывать ему о ваших планах, или... — он чиркнул ребром ладони по горлу. — А мне жить хотелось. После ночи в пыточной и к дьяволу пойдешь оруженосцем. — Он помог Робину бежать, — напомнила Джак. Она стояла около очага и помешивала в котелке вино с медом и душистыми травами. Стряпня ей удавалась плохо, и это еще мягко сказано, но зато гипокрас и поссет получались так, что хоть сейчас на королевский стол. Сама Джак объясняла это тем, что между отваром от кашля и согревающим вином с травами, в общем-то, нет никакой разницы, а вот приготовление пищи — иной процесс, к лечебным снадобьям отношения не имеющий. И если поймать или подстрелить зайца, разделать его, набрать и нарезать съедобных кореньев ей ничего не стоит, то соединить все в котле, чтобы получилось съедобно и никто не маялся после животом — Аллах таланта не дал. К счастью, даром превращать сырое мясо, корешки и бобы в восхитительную похлебку, равно как и запекать дичь на огне, наделен Мач, и значит, ей незачем пытаться прыгнуть выше головы, а друзьям — рисковать своими желудками. — И лагерь до сих пор не нашли, — добавил Уилл. Он не слишком-то доверял Алану, но раз уж Джак вступилась, принял ее сторону. — Иначе мы сидели бы не здесь, а в подземелье, на радость Вейзи. Алан победно посмотрел на Джона и принялся за мясо. От еды и выпивки, тем более дармовой, он никогда не отказывался, еще по старой памяти, когда сытно поесть удавалось далеко не каждый день. — Значит, Гисборн все-таки понял, что там были не волки? — спросил Робин, дождавшись, пока Алан проглотит последний кусок. — Про это ничего не знаю, — Алан облизал жирные пальцы и пожал плечами. — Велел, чтобы я договорился с тобой о встрече, а уж что он там себе думает — Бог знает. Вейзи слышать ни о чем не хочет, и велел Гисборну разобраться. Люди болтают про волков, про нечисть, отец Филипп к епископу Йоркскому намыливается ехать за разрешением на крестный ход. Если так и дальше пойдет, могут и охотники на ведьм нагрянуть, и эти... которые бесов изгоняют... эс... эксисты. — Экзорцисты, — поправил молчавший до сих пор Тук. — И от тех, и от других бед не оберешься. — Точно, — поддакнул Мач. — Эти эсерзисты перетопят всех знахарок. А нам не успеть везде, как к Матильде. Повезло еще, что отец Феодосий объявил ее спасение промыслом Божьим, и отец Филипп подтвердил. — Да уж, против двух священников Вейзи крыть было нечем, — Тук усмехнулся. — Воистину промысел Господень, что отца Феодосия частенько мучает похмелье, а у отца Филиппа подагра. — Но епископ-то может и своих людей прислать, раз такое дело, — хмуро произнес Джон. — И если они пойдут в лес ловить вервольфов... Шериф заодно и на нас облаву устроит, а епископу потом наврет с три короба. В Локсли или какой другой деревне долго прятаться не выйдет, или выследят, или донесут. Тогда всем, кто нам помогает, придется туго. Джак постучала по краю котелка деревянным черпаком, и все, кроме Тука, который прихлебывал травяной отвар с медом, дружно подставили ей кружки. — Джон прав, — кивнул Алан и отпил глоток ароматного пряного вина. — И еще про епископа Херефордского не надо забывать, слышал, он последнее время брабансонов привечает. Этот вполне может отомстить, все-таки мы дважды знатно пощипали ему перышки. С него станется и вас объявить оборотнями. Вейзи-то с ним переписывается. А вместе они так развернуться могут... — Втроем, еще Гисборн, — вздохнул Мач. Воцарилась мрачная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня, стуком ветвей и завыванием ветра за стенами хижины. — Ладно, что за похоронное настроение? — Робин хлопнул себя по колену. — Еще никто никого не ловит. А вот насчет убитых девушек... Я в ответе за своих вилланов и сервов, пусть Вейзи хоть сто раз объявит меня вне закона. И мне совсем не нравится то, что здесь творится. Так что я готов договориться с Гисборном, пока мы не разберемся с этими убийствами. — А я голову готов прозакладывать, что это западня, — вновь проворчал Маленький Джон. — Но что убивают девиц... Грязное это дело, ох, грязное. — Гисборну тоже все это не по душе, — снова подал голос Алан. — И никаких ловушек не будет. Он мне поклялся. При последних словах Алан незаметно скрестил пальцы и утешил себя мыслью, что маленькая невинная ложь не принесет зла. В конце концов, Гаю действительно нужна помощь Робина. И когда-то он уже обещал не причинять разбойникам вреда. Джон недоверчиво хмыкнул, но на сей раз промолчал. — Хорошо, — Робин повернулся к Алану. — Передай, что я жду его утром на ястребиной поляне. — Это где такое? — Алан почесал в затылке. — Он поймет. Робин усмехнулся и до отъезда Алана не произнес больше ни слова, только пил горячее вино, которое понемногу подливала ему Джак, и отсутствующим взглядом смотрел в огонь.

________________________________________ ГЛОССАРИЙ

1. Комплеторий — служба, завершающая день, перед сном, начинается в девять вечера. Она же повечерие. 2. Ледник — глубокий специальный погреб, с мощеным, а не земляным полом, который выстилали стружкой и соломой. На эту подстилку укладывали лед и прикрывали опять же соломой. Помимо зимних запасов, его привозили из Франции. Температура в самой глубокой части такого погреба держалась в пределах минут 4-6 градусов, что позволяло сохранять мясо, птицу, рыбу и другие скоропортящиеся продукты. Солома впитывала частично стаявшую воду, и помещение оставалось сухим. В замках и богатых домах ледник мог состоять из нескольких отсеков. 2. Британская миля — 1609 метров (1760 ярдов, 5280 футов). 4 мили — около 6,5 км. 4. Черные монахи — бенедиктинцы, которых называли так за цвет одеяния. Большинство экзорцистов в то время принадлежали именно к этому ордену. Для проведения обряда требовалось разрешение епископа. 5. В католической традиции Рождеству предшествует Адвент (от латинского adventus — пришествие). Этот период включает в себя четыре воскресенья и, в зависимости от того, на какой день недели выпадает Рождество, длится три с половиной или четыре недели. 6. Гипокрас — горячее вино с добавлением меда либо сахара и пряностей. В Средние века такое вино считалось не только согревающим напитком, но и лекарством при простуде, кашле, болях в желудке. В качестве пряно-ароматических добавок обычно брали шалфей, душицу, фенхель, розмарин, майоран. С появлением в Европе специй стали делать также гипокрас с «королевскими» пряностями — имбирем, гвоздикой, корицей и черным перцем, но такой напиток был доступен только богатым людям. Поссет — горячий напиток из створоженного вином или пивом молока с добавлением пряностей. Врачи также прописывали его при простуде, боли в горле, кашле. В этом случае в поссет могли добавить мед. 7. Брабансоны — наемные отряды, состоявшие в основном из подданных герцогства Брабант, их услуги ценились очень высоко. Впервые упоминаются в 1166 году, в переписке аббата Клюни с Людовиком VII. В 1173-1174 годах Генрих II с их помощью подавил восстание англо-нормандской знати, возглавляемое тремя его сыновьями и женой, Алиенорой Аквитанской. Самые опытные среди наемных войск, но также самые своевольные и жестокие, нередко мародерствовали и убивали мирное население, священнослужителей, грабили церкви и монастыри. 8. Йомен (керл, фригольдер) — свободный земледелец-крестьянин (не арендатор). Земельный надел был собственностью йомена и гарантировал ему личную свободу. За убийство йомена был установлен высокий вергельд (штраф), в среднем 200 серебряных шиллингов. Вилланы хоть и были свободнорожденными, но зависели от сеньора поземельно и политически. Они платили аренду за надел, различные денежные оброки (талью), натуральный оброк, несли произвольные повинности «по воле лорда», были жестко ограничены в праве ухода с земли, подлежали суду только своего сеньора и не могли обратиться в королевский или суд графства. Сервы — полностью зависимые от лорда не свободнорожденные крестьяне. Платили более высокую талью, обрабатывали землю лорда и выполняли другие повинности, были сильно ограничены в правах. Они не могли свидетельствовать на суде против свободного человека, принять священнический сан, в полной мере пользоваться общественными благами. Среди сервов также было разделение. Прикрепленных к земле крестьян лорд не имел права убить или продать, тогда как носившие ошейники домашние рабы являлись его полной собственностью. Однако и для первого случая были допущения. За убийство серва его семье и в королевскую казну выплачивался небольшой вергельд, а продажа могла осуществляться под видом передачи на службу другому лорду.