Инверсия чувств

Что ж, зажженному положено гореть — Мы не знаем, что судьба подбросит вскоре… Канцлер Ги — Романс Олафа Кальдмеера

Адриан смотрит, но Маринетт понимает, что это ещё ничего не значит. Она старательно улыбается, тщательно и успешно скрывая дрожь в голосе. И от того, что эта дрожь вообще есть, становится горько и противно от самой себя. Набатом звучит в ушах всего одно слово, ставшее приговором для обоих. Слепой. Ослеп. Навсегда. Где-то на задворках разума Адриана бьётся мысль, что всё не так, как должно быть. И что чернота перед глазами не навсегда, что это, чёрт возьми, просто дурной сон. А Маринетт болтает без умолку, заглушая эту мысль, и Агрест, честно говоря, ей за это благодарен. Тоже глубоко в душе. А Маринетт почти плачет и почти ненавидит себя за предательское чувство облегчения, сидящее где-то внутри. Ей проще теперь с ним, когда он не видит, насколько она неуклюжая, насколько сильно краснеет в его присутствии. Не видит слёз, текущих по щекам, а только слышит её наиграно весёлый голос. Пузырьками шампанского взрывается под кожей Адриана осознание того, что теперь он не такой, как все. Иной. Он чувствует это во взглядах одноклассников, чувствует в отношении учителей, чувствует в резко усилившейся опеке отца. И только Маринетт улыбается так же, как раньше и, взяв его за руки, аккуратно ведёт по ступенькам, но выглядит это совершенно не как помощь инвалиду. Всё выглядит до боли естественно, словно так и надо. А Маринетт просто надеется, что он не чувствует, как она напряжена, не чувствует, как сильно сжимает его руку. Не понимает, что ей до чертиков страшно. И больно. До ужаса больно. До боли страшно. А в середине водоворота два слова. Люблю. Любого. Адриану сложно смириться с её постоянным присутствием в своей жизни. Казалось, стоит протянуть руку и она сразу же подаст свою в ответ, обволакивая кисть мягким ненавязчивым теплом. Он поздно понял, что Маринетт пахнет колокольчиками и карамелью. Теперь этот запах преследовал его, несмотря на все попытки абстрагироваться. Где-то там, в глубине сердца, он понимает, что это не просто так, но пропускает эту мысль мимо. А Мари уже почти привыкла. Ей уже не нужно было сдерживать себя. Дрожь прошла, осталось только странное чувство, будто она чего-то не заметила, чего-то не услышала, что-то не договорила. И уж совсем она перестала обращать внимание на огромное, светлое, щемящее чувство за грудиной, привыкнув к нему настолько, что это казалось естественным, единственно возможным чувством. Адриан щурился, уже скорее просто по привычке, и ловил солнечные брызги, распространяемые Маринетт повсюду, где бы она ни появлялась. Сегодня от её волос пахнет корицей, кончики пальцев благоухают карамелью, а от её запястья летит тонкий аромат колокольчиков. Её голос звучит чуть веселее обычного, она смеётся чуть громче, чем обычно. Или это он просто слишком сильно прислушивается? В любом случае, сейчас она держит его за руку и там, внутри, в районе сердца, становится удивительно тепло. Он понимает, что это как-то связано с Маринетт, но старается не думать об этом. Она его друг. Он её слепой одноклассник. Счастье в груди Маринетт лопается подобно гитарной струне, когда он проговорился. Бессильно опустив руки, она просто смотрит, а Адриан внутренне обмирает от ужаса. Он почти поверил, что она уйдёт. Почти. Тихий шепот в ухо, её рука на его запястье, запах карамели и колокольчиков щекочет ноздри. Она смеётся, тихо, почти бесшумно, а он улыбается как последний идиот. Но слова, такие необходимые, остались непроизнесенными, вставая между ними тонкой стеклянной перегородкой, ещё не успевшей стать толстой монолитной стеной. Мари пытается вернуть душевное равновесие, но произнесенные им слова преследуют её днём и ночью, звеня в ушах подобно пожарной сирене. Она не плачет, давно поняла, что бесполезно, но плакать хочется безумно. Вместо этого она улыбается, смеётся и вместе с ним стоит по дождём, дожидаясь машины. И постепенно становится легче. Они горели. Каждый по своему, сжигая себя и друг друга дотла, но не в силах прекратить, не в силах отвернуться, не в силах выносить боль в одиночку. Они зажгли друг друга, а зажженным положено гореть.