how to forget

      Санс создал монстра. Собственноручно, на тот момент с медленно пробирающимся от самой души к черепу восторгом, он ломал в пришедшей остатки человеческого.       Это она виновата. Она. Она. Она.       Это он ей и сказал, с расстановкой и юмором, пронизывая словами, как костями, насквозь.       — Ты виновата во всем, что происходит. Человек ты такой. Костлявая бродит рядом с тобой, подруга.       Другом он ее, конечно, не считал. Он вообще разучился считать приходящих людей друзьями, они всегда делали одно и то же: приходили, заверяли в своей дружбе, а затем предавали, возвращая их в эту дыру. Если вообще проходили пацифиста.       Она, он уверен, ничем не отличалась. Особенно тем, что на ее счету уже к выходу из Руин было около трех убийств.       А ведь началось все с довольно безобидного разговора по душам. Девчонка языком-то молотила очень даже и в целом была искренней и светлой, если бы не пыль на кофте. Санса не сильно интересовало, чем она руководствовалась, поднимая свой УР, но, кого он обманывает, сопротивление в нем самом все нарастало: он жаждал знать, что ими всеми движет, какой такой осточертеть важный фактор служит причиной их страданий.       — Ты продвигаешься довольно медленно.       Она грустно улыбнулась, на тот момент еще доверяя. Санс оторопел от этой улыбки, словно она не могла нести и капли чего-то хорошего.       — Мне не за чем возвращаться наверх. Лучшее, что меня там ждет — забвение средь нового окружения.       — Ха, и что же худшее? — он не собирался прекращать. Увидев, как она вся сжалась от неприятных воспоминаний, его охватило ненормальное, садистское удовольствие. Да, страдай. Страдай, как страдаю я и все мы.       — Розыск. Тюрьма, — как можно легкомысленней старается пожать плечами, но то и дело вздрагивает. Может, от эмоций, может, от холода.       Удивление разбавило ту бешеную смесь из воспоминаний о смертях его друзей:       — И что ты такого сделала, что тебя будут искать?       Она перевела на него взгляд темно-голубых глаз, переполненных надеждой и решимостью. Ее лицо бледнело, а губы дрожали, голос неровным тоном рассказал:       — Я убила человека, — и не только это было ее самой большой ошибкой.       «Отлично, — подумал скелет, — просто отлично. Она стала убийцей еще до своего падения сюда. Прошу, пусть она сгинет и не вернется».       Он собственноручно создал ее такой вот, задыхающейся, дышащей их пылью и своими слезами, руководствующейся принципом «всех убью — одна останусь». И в глубине души Санс знал, что он не должен был швырять свою злость ей прямо в лицо в ответ на искренность. По сути, не напади тот маньяк на нее в переулке, не получил бы своим собственным ножом от нее в печень… Но самозащита не должна быть такой, и скелет, видевший подобную «самозащиту» многое зацикленное количество раз, растоптал немую надежду на поддержку в ее глазах. Безжалостно. И беспощадно.       И до Зала Суда он цеплялся за это чувство отмщения, наконец высвободившейся, отступившей злобы. Но чем ближе девчонка подходила, а делала она это медленно, как течет патока, растягивая это удовольствие, тем больше ему становилось не по себе. Она не вернулась в Руины, чтобы прикончить оставшихся, он знает, довольно надоедливых Фроггитов, она и брата его не тронула, хотя, боже, он действительно не мог ничего противопоставить ее силе, особенно отказавшись драться.       Однако. На него самого, Санс ощущал всеми своими хрупкими костями, у нее были другие планы.       И хоть по сценарию он не должен был драться с ней, а только судить… ей было плевать на сценарий. Она и слова-то его не слушала, на лице было написано отвращение к ним столь масштабное, что землетрясения, казалось, не шли в сравнения. Да и не наушники ли были в ее ушах? Санс больше не уверен.       Ни в чем.       Для подростка она была довольно верткой, маневренной и слишком сильной, будто бы обученной, и Сансу вдруг думается, что раз она смогла победить человеческого бугая, то все вполне возможно. Но он не проиграет.       И, подключив бластеры, он действительно не проиграл.       Замешкавшись в очередном своем повороте, она падает прямо к нему в руки, теряя нож где-то на подлете.       Кости вгрызаются ей в грудь с противным хлюпающим звуком. Девушка кашляет кровью и избегает смотреть на рану, сумасшедшими глазами ловя лицо скелета.       — Я так тебя ненавижу, — одними губами очерчивает, улыбаясь и плача одновременно, только этим окуная скелета в непонятную черноту без звуков, изображений, ощущений. Обездвиживая и шокируя следующими действиями.       ОЗ стремительно утекают к отметке нуля, как и ее кровь, разливающаяся лужей на полу. И перед его лицом пульсирует почти раскалывающаяся темно-алая душа.       — Подавись.       Девчонка сдалась, обмякнув, прекратив бороться. Ее кровь на стыках блестящих золотых плит осталась напоминанием о том, что случилось. Ее символично не получилось отмыть. Память о таком тоже не стереть.       Санс приносит слабую душу королю, и они наконец разрушают барьер. И Санс действительно давится. Давится своими слезами.       Они оба тут жертвы. И будь он более сдержан, а она — проницательна, это никогда бы не случилось. Они бы отпустили ее с почти-миром.       Они бы отпустили ее, а она бы вернулась, чтобы пройти пацифиста и…       Санс думает, что они оба тут проиграли.       Санс думает, что останься от ее души хоть что-нибудь, он бы самостоятельно перезапустил, не повторяя этих ошибок. Но он сам попросил ее сгинуть и сам убил. Он сам подтолкнул ее к этому.       — Я сожалею.       Но никто не пришел.