how to forget

      Но однажды…       Мир исчез…       человек возродился.       чтобы снова построиться заново.       Эти события, конечно же, связаны и, более того, происходили одновременно в этом бесконечном пространстве, названном вселенной. И одновременно с всепоглощающем взрывом из надежды и решимости в душе Санса, который вновь очутился в Сноудине. Всплески магии, бесконечно сильной, подвластной только решительному человеку, покрывали все вокруг и его самого, по атомам выстраивая обратно. И этот застывший миг Санс впервые ощущал и видел, мутно и нечетко, чувствуя, как душевная боль, давно ставшая частью его самого, возвращается пульсирующими рывками. Потому что ее нельзя было сбросить.       За все перезапуски самых разных людей, это — первый, когда он был рад вновь сюда вернуться с поверхности.       Теперь все исправить может не только человек, и хрустящие шаги тапочками по сверкающему снегу, под которым стыл тонкий наст, острый с проломанных краев, — огромное тому подтверждение. Санс прыгает, начав спотыкаться, коротким путем к огромной резной двери и унимает дрожь.       И теперь ждет.       Ждет, ждет, ждет, как ждал все это время, но теперь знает конечные сроки.       Хотя чего нужно ждать? Как она кинется на него с ножом?       Или, — Санс застывает на этом морозе, — она вернулась, чтобы закончить начатое?       Убить всех?       Что ж, тогда, — он уже на автомате дает Ториэль обещание, ходит на работу и больше обычного торчит у двери, все сильнее беспокоя своего брата, — у него есть только одна попытка извиниться.       Прежде чем вновь совершить свою ошибку.

***

      Монстр вышла, и Санс чувствовал, как дрожит в нем принятие происходящего; снег падал на ее склоненную голову и с покрытых инеем ресниц, обрамляющих безразличный взгляд холодных глаз, что она ему дарила, таял снег, капая, как слезы.       Скелет стоял, не говоря и слова, не в силах ни подобрать, ни проговорить хоть что-нибудь. И даже не смог следовать привычному сценарию.       — Хах, так ты знаешь, как встречать новых приятелей?       — Знаю, как встречать старых врагов, — хриплым шепотом, словно сорванным от долгих рыданий голосом, вернула реплику. — Но к твоему счастью, я приняла решение оставить нож, — она позволила себе развернуться к нему спиной, то ли оказывая огромное свое доверие, то ли не хотя больше видеть ни секунды. — Так или иначе, мне еще твоего брата развлекать.       Ее удаляющаяся фигура, окутанная пуховиком и теплым, слегка подпаленным шерстяным шарфом старой леди, до самого горизонта отстукивает в его мыслях одним единственным: «Ничего не забыто».       Санс устало усмехается, чувствуя тяжесть и отвращение к этому миру и себе, задыхаясь в сомнениях, которые может перебороть.       Он создал ее такой. Никто иной.       Но все еще можно попробовать исправить.

***

      Есть огромное множество мест, где они встречаются и где им еще только предстоит это сделать; Санс спит все меньше, боясь вспоминать реплики, чтобы ненароком не повторить. Ради «оставленного ножа» она следует за Папирусом, с радостью не замечающего ее пустого взгляда и отстранения, гостит, идет на свидание, делает все, как и прогнозировал в своих мечтах Санс, когда думал, что она прошла бы пацифиста.       Но скелет не может радоваться очередной хорошей концовке; пацифист, так им желаемый, на самом деле ненавидит его. И даже если она, освободив, не сбросит ему назло, он навсегда останется с этим чувством вины, съедающим его уже целыми столетиями. Монстры живут дольше людей, хвастающих лишь силой и крепкой душой.       Это ужасно. Ужасно, что он не может исправить то, что с ней сделало… время, он хотел бы сказать. Но — он сам, по большей мере.       — Не можешь или не хочешь? — шепчет ее голос. Он за все это время не слышал тех радостных визгов, что были присущи ей, когда Папирус начинал в шутку догонять ее, потом срываясь на возню в снеге. Сейчас в нем слышится потаенное зло, и не сказать, что скелет удивлен. Только — очень, очень расстроен.       — С каких пор я начал размышлять вслух? — вразвалочку на диване, он сидит и не шевелится, когда она подходит бесшумно сзади, пугая до самых костей.       Нападет?       Санс смотрит, не поворачивая головы.       Если да… так и быть.       — На… лице все написано.       И Санс не знал точно, выбирала ли она вариант для него как скелета или проглотила ругательство.       — Ты хотела сказать… на челюстях? — тех самых, застывших в вечной улыбке, сколь бы ему ни было плохо, сколь бы сильно он ни хотел кричать об этом миру. Скелет каламбурит столь искусственно, по въевшейся каждодневной привычке, что сам не смеется и проклинает себя: с нее сейчас станется просто взять и выйти без крика или скандала, что можно было бы ожидать от Папируса.       — Сказала то, что сказала, — безучастно проронила она, садясь по правую от него руку, двигаясь к подлокотнику, ни за что не желая быть ближе, чем на метр.       «Самое время», — думается скелету и он нерасторопно, раздумывая, тычет мысом тапочка в кофейный столик, на котором лежит камень, тот самый, которого Санс ради шутки кормит почти каждый день. Идеальная видимость домашнего питомца, разве нет?       — Я хочу поговорить, — наконец, резко для самого себя, принимает решение он.       — Давай, — не сопротивляется. Санс думает, это потому, что ей все равно, что он ей скажет.       — Будь проще, ок? — серьезно просит он, не в силах выносить бетонную стену, о которую долбится, мечтая пробиться. — А то я приму тебя за ледник и поставлю к камню-питомцу, чтобы не скучал, — подмигивает, уже привычно не получая должной реакции.       — Тогда я быстро растаю. И вернуть меня в исходную форму уже не получится, даже если вновь сунуть в мороз, — спустя секунду она придумывает ответ со смыслом, зачем-то поддерживая эту игру.       И ему уже не нравится эта затея с метафорами.       — Слушай, кид, — Санс не знает, чего так боится: она же добрая, где-то в глубине своей промерзшей души; она щадила каждого монстра, встававшего у нее на пути, пусть и с исключением. Санс давно знает те единственные два слова, что должен сказать любой ценой: — Мне жаль, — тихо; молчит, разглядывая ее в миг осунувшееся лицо, будто бы за секунду она постарела на пятьдесят лет, а затем вернулась в исходное состояние. — Мне жаль, что я сделал это. Все это.       — «Это все твоя вина», — тихо говорит она, и осознание разбивает его разум, заставляя поднять пустые глазницы к потолку, с немой болью взывая к… пощаде.       Он и есть то самое исключение.       Они молчат. Она слушает: его неверующую тишину и шоу на периферии этих стечений обстоятельств. Метаттон снова придумал что-то новое, потеснив собственное же расписание.       Пылинки в неожиданно ярком свете комнаты, словно под прожекторами из того самого телевизора, оседают на мебель, на ящик, светящий картинками, на пол, на одежду и на ее саму, ожидающую. Ее пальцы, холодные после улицы, сплетены в смиренном жесте покорения, хотя она больше не готова мириться с обстоятельствами, прощая всех и каждого. Ноги в любой момент готовы понести прочь отсюда.       Но спустя столько лет в пустоте, она удивлена, что он действительно сохранил это чувство вины, пробившееся в его глазах… глазницах в ее последний миг.       — Моя смерть сможет искупить этот грех? — его плечи сотрясает мелкая дрожь, искажая всегда спокойную интонацию голоса.       Не то, что бы он действительно был готов умереть для нее или от ее руки, но злая несправедливость говорила в нем, словно он хотел исправить все лишь словами или быстро отречься от всего того, что хотел добиться.       «Повернутый», — вспоминает она все религии, которые могли бы быть распространены здесь, но не находит яркого ответа, почему он использует именно слово «грех» для обозначения нарушения норм морали.       Ей нужно было его убийство тогда, когда она встала против него, но спустя такое количество времени она стала менее примитивной. И, пожалуй, как ни парадоксально, менее кровожадной. Ощущение силы и бессмертия навсегда стерли неуверенность или страх. Чара научила ее спокойствию.       Игра на чувствах — холодная месть спустя три века.       Но хватит с него.       Она объяснится.       — «Это все твоя вина», — она повторяет — скелет сжимает кулаки — словно смакует эти слова, — именно это ты сказал мне тогда. Ну… как ощущения? — она наконец оборачивается к нему, жадным взором впиваясь в каждую скудную реакцию, в каждое отсутствующее движение. Санс не ответил, ничего не понимая. — Неприятно, правда?       — Больно, — признается он, смотря в ответ, и ее слезы, стремительно краснеющее от них лицо, застилают его зрительное чувство черными пятнами.       — Мне не нужна твоя смерть.       Неожиданно скелет обнаруживает ее той же девочкой-подростком, дрожащей и неспокойной, смотрящей на него с все той же надеждой в блестящих голубых глазах. Может, она пыталась быть другой, может она изменилась, но в любом случае, она, их малая, все еще узнаваема.       — Что я могу тебе дать? — и сквозь заросли переплетающегося страха, Санс должен был быть уверен, что она не будет мстить.       — Я хочу знать, что ты больше не сделаешь мне больно, — а в итоге, они просто хотят одного и того же.       Забавно до аритмии в его несуществующем сердце.       Он не может пообещать нечто подобное, но сказать, что будет стараться, может:       — Я буду осторожен, — выдыхает, наблюдая, как она утирает слезы. Их объятия (за которыми Санс тянется, все же колеблясь, боясь за свое личное пространство), он надеется, укрепляют эти тонкие нити доверия. Человек выглядит шокированным, но не собирающимся сопротивляться. — Прошу, только не сходи с пути.       — Потому что тогда ты все равно остановишь меня, — согласно кивает она, обвивая его ребра руками, утыкаясь подбородком в твердое плечо, вдыхая запах кетчупа. — Хорошо.       — Ну, лично я не люблю лишние колкости. Давай дружить?       — О боже. Это все еще… так тонко, Санс, — она улыбается, пока ее потухшие глаза снова оживают, как гирлянды на праздник спустя год ожидания.       Ее живот урчит, и скелет рад пригласить ее к Гриллби за свой бесконечный счет. У нее больше нет причин отказаться.       Медленно, но очень верно, она возвращается к тому состоянию, в котором пришла сюда. Второй уровень расправы, что Санс собирается оправдать как ее судья, навсегда останется с ней, но не помешает пройти пацифиста.       Они пойдут за ней, покинут затхлое подземелье и увидят Солнце, провозглашая им также и ее, человека, дарившего им изначально прохладный, но живой свет.