how to forget

      В Зале Суда он ее обнимает, находясь на грани истерики. Он не заметил бы взмаха ножа, будь он у нее в руках, но то была бы очень показательная смерть.       — Я люблю тебя, — его голос надломан, да так, что, кажется, лучше бы кости надломаны были, и с душой что-то не в порядке; ее одежда, давно смененная на что почище и свежее, но сейчас вновь грязное после всех злоключений, со времен Сноудина, сминается под его руками, которые стараются, Санс клянется, не быть слишком жесткими. — Останься. Не покидай меня.       Ее сердце и кровоток отбивают удары об его ребра, но Санс впервые в своей жизни и мысли не держит бояться умереть от чего-то столь незначительного.       — Эй, ты чего так расклеился, — она старается отдалиться, увидеть его лицо, лучше понять невербальные сигналы, посланные до этого, тонущие в их общем волнении и дрожи, окутывающей ее тело. С некоторых, так сказать, пор, ей не нравится это место, на периферии словно бы залитое под ногами ее собственным красным. Но скелет лишь сильнее прижимает превышающую его всего на полголовы в росте человека к себе, сходя с ума от понимания, что она не сможет с первого раза выйти победителем. Король слишком силен.       Он не осознает в полной мере действительности, может, он даже не совсем четко помнит, что вообще говорил что-то, путаясь в обрывках мыслей.       — Ты знаешь короткий путь к вам домой?       Так они, спустя пару скачков и ошибок, на его дрожащих костяных ногах попадают к ним в ванную, и все моменты, кроме концентрации на локациях, выбиты у него из памяти, словно он провел все это время в бреду собственного кипятка крови в костях. Холодная вода, которой его умывают, остужает этот пыл, смывает слезы и недавнее сумасшествие.       — Вот так, милый, — ее теплые ладони, аккуратно обходящие, обводящие узорами — какими-то цветочными, по ощущениям, — его глазницы, узлами стягивают нрав в спокойствие и резонируют с таким же теплым тоном; и Санс чувствует это тепло, потому что напрягает каждую частичку магии, чтобы позволить себе чувствовать. Санс знает ее над собой власть, контроль, абсолютный и всепоглощающий, прямо вытекающий из прикосновений. — Не заставляй меня наклонять тебя над ванной и поливать из душа, — устав удерживать его небольшой, но заметный груз тела, она аккуратно толкает его к бортику белоснежной посудины, сажая и стягивая с крюка полотенце.       Так не должно быть. Судья не должен быть столь субъективен. По сценарию.       Но какой к чертям теперь сценарий?       Санс медленно, заторможено, словно плывя по течению этого повернувшегося вспять времени, стягивает одну варежку, другую, пока она промакивающими движениями убирает капли с его черепа, и ничто его теперь не остановит: он целует ее, костяными фалангами пальцев оплетая лицо, скупо, из-за отсутствия губ, но для него достаточно и этого прикосновения, чтобы выразить то, что нельзя выразить словами. Тем более, последними он умудрялся причинять только боль.       Ее рука закидывает полотенце на свое плечо и, освободившись, заползает под чуть промокшую футболку, касается изгиба позвоночника с внутренней стороны тела, легко, как ветерок, но Санс ахает, вздрагивая, почти что теряя равновесие и падая, но едва-едва все же сохраняя баланс, удерживаемый испугавшейся ею.       — М-малая хочет играть по-взрослому? — заикается, впиваясь в ее плечи, жилистые, и, да, она явно может постоять за себя и за других; ее грудь под всегда мешковатой одеждой резко вздымается, как какие-то натужные качели — кажется, вот-вот заскрипит.       — Перед смертью не надышишься, — вылетает у нее, потому что она следит за его взглядом, — и не делай это страшное лицо, прошу.       На остальных людей было все равно, другим людям он лгал в глаза, что помнит/не помнит их смерти.       — А иначе — что? — его истлевающий магией левый глаз должен был сделать все еще хуже, но это пугает девушку в меньшей мере, нежели бездонная пустота, сравнимая с отсутствием света во всей вселенной. Она говорила, что ей нравится цвета его магии намного больше, чем цвет ее собственной души.       Но ее он без всяких ухищрений хочет сохранить.       — Провоцируешь? — с каким-то сухим, но оживленным удивлением и ехидством вопросила, ловя темным взглядом нахождение смесителя прямо за скелетом и внезапно выкручивая оба крана на полную; ей не нужно было его подтверждение. — Иначе — продолжу.       Может, скелету стоило сопротивляться, но те многообещающие легкие прикосновения к поясничному изгибу будоражили в нем невозможность сказать и слово против, что вскоре привело к тому, что говорить оставалось Джой, чередуя с поцелуями, спустившимися вниз:       — Я тоже люблю тебя. Несмотря на то, что было в прошлом.       Зеркало быстро запотевает, пар взметается в воздух вместе с чувством абсолютного освобождения Санса, который добился того, чего хотел.       Потом они начинают работать в команде, не отрывая расфокусированных взглядов друг от друга, держась этих ориентиров в тумане, снимая одежду; Санс магией щелкает дверным шпингалетом, она, оставив вещи на полу и прикрыв его глазницы рукой, ныряет с ним под водную струю, как в любую из своих задач, с придыханьем и жаром. Целует, прижимаясь голой грудью к ребрам.       Вода уходит, и именно поэтому, зная о хрупкости костей, она не позволяет последним соприкоснуться со стремительно нагревающейся твердой сталью, обтесывающей поверхность ногтей при неудачных движениях, оставляя таз скелета на своих бедрах, как на подушке, придерживая кости ноги и игнорируя его крестец, неудачно впивающийся в кожу чуть ниже живота. Ее волосы намокают и темнеют, Санс откидывает их, чувствуя, как они покладисто ускользают. Скелет вдруг понимает, что он не знает, что должен делать с человеком.       — Должен ли я… — а вот человек прекрасно осознает, каким образом сведет его с ума: сначала гладит, затем слегка надавливает на нижние кости таза, проводит пальцем в месте, где должен быть хрящ; прикусывает ключицу, затем целует ее и не позволяет ему выгибаться слишком сильно, из-за чего его позвонковые отростки впиваются в ее мягкую руку. Его голос срывается в стон, заставляя лишь секундой позже спохватиться, что шум воды не заглушит самые громкие из них. Однако, ведь и об этом подумала, чертовка.       — Сделать что-то тоже? Не сегодня, — объясняет она, ненадолго отрываясь от грудины, до которой прошлась языком.       — Нет, то есть… ах! — руки скелета лежат по краям ванны и либо сами треснут от натуги, либо оставят трещины, но рука девушки не прекращает массировать основание таза, переходя уже на внутреннюю сторону, из-за чего скелет кусает ее в плечо и мычит, чувствуя, как медленно, но верно подходит к точке пика, даже не доставая душу.       — Держись за меня, — моляще позволяет она, и Санс, невидяще ловя этот взгляд своими дрожащими зрачками, с усилием переносит руки на ее спину, сразу же впиваясь пальцами в распаренную теплыми струями кожу. Ей нужна вторая рука, что лежала все это время на его позвоночнике. И ладонью девушка стимулирует область под лобковыми бугорками таза; Сансу кажется, что такого наслаждения он даже представить никогда бы не смог, одной из своих рук все же пробираясь себе за тюрьму грудной клетки, он старается не думать, что Джой, не понявшая его изначального намека, будет пристально смотреть за его непристойными действиями с собственной душой. Достаточно всего пары искусственных компрессий — и скелет со тщательно подавляемым стоном кончает, выгибаясь, но не прекращая держаться за девушку мертвой хваткой, царапая незащищенно обнаженную спину.       А дальше секундное забвение до черноты в глазницах и лень всем леням лень в обмякшем, словно и не в его, теле. Высвободившаяся энергия рассеивается в воздухе, смешивается с водой и утекает, утекает. Все становится медленным.       Санс засыпает в ее утомленных объятиях с поцелуем в висок, чувствуя, как теплая вода течет по костям.       Холодный страх смешивается с ней и утекает в водосток.       Ноль растет в натуральные цифры по цельсию.

***

      Дело сделано: ее судья, как она и планировала, усыплен, обтерт полотенцем и оставлен отдыхать до лучших времен, до тех времен, когда она уже не будет нуждаться в сбросе.       Черный свободный свитер, не оцененный по достоинству всей из себя полосатой Чарой, высушенные волосы, собранные в хвост, темно-джинсовые бриджи, повидавшие лучшее и стирку Папируса, поправляются ею, когда она входит в тронный зал, как на эшафот, но со стихийностью и какой-то странной резкой гордостью. С ними же она смотрит на короля.       А уложенный в кровать под одеяло и одетый лишь в свою толстовку Санс проснется…       Джой выдыхает и все знает точно, раздумывая, как мама отреагирует на двух гостей в их доме на постоянной основе.       когда барьер       уже       падет.