how to forget

      — Санс, — зовет она, на этот раз придержав крышку бутылки с кетчупом. Скелет в ответ лениво бросает взгляд и заинтересованное мычание, — ты помнишь мое имя?       Старший из братьев смеется, будто бы она спросила что-то очень нелепое.       Если честно, нет. Он никогда и не спрашивал его: никто здесь не планировал привязываться к людям, а даже столь незначительная деталь могла обеспечить им проигрыш на данном поприще.       — А что такое? Сама-то помнишь его? — Санс ни за что в этом не признается. По крайней мере, пока он будет стараться.       Она отворачивается, словно бы не уязвленная этой шпилькой. Может, ему просто не понять.       Почти стерто. Даже в графе статистики пылало чужое: магия принадлежала неугомонно пустой Чаре с ее решительностью в мягком месте. Но она так же этого не скажет, не желая усугублять его не до конца прошедшее чувство обреченности.       Человек, каких прошло здесь миллионы, пожимает плечами, кладет в рот, сгибая, длинную картошку и задумчиво смотрит на бутылки, коими уставлены полки позади бармена.       Но Санс не настолько глуп.       — Почему тебя не было так долго, киддо? — как можно мягче спрашивает он, не желая звучать обвинительно, хотя что-то подобное плескалось на задворках сознания и в звуках окончаний слов. Он ждал ее слишком долго, чтобы не хотеть знать причину, по коей каждый день просыпался и сожалел, что мир больше никогда не перезапустится.       — После… — она, тряхнув головой, проглотила продолжение, — всего, я потеряла решимость. К счастью, это оказалось в большей мере возобновляемым психологическим ресурсом. Пересмотрев приоритеты, я решила, ради чего я могу двигаться и ради чего я вообще хочу это делать.       Но одного желания было мало. Утраченная энергия восстанавливалась слишком медленно. Чара сильно помогала, выхватывая по капле из всех возможных источников, но это все равно заняло много времени.       Чара вообще помогла. Не сойти с ума в одиночестве.       — И после всего я вас покину.       Эта фраза окунает его кости в необъятную тьму. И Санс одновременно жаждет и отрицает знание, заключающееся в ее словах.       — Почему?       — Потому что так вы больше не сделаете мне больно.       Ладно, Санс понимает. Сильнее ее желания никого не убивать, только желание не пострадать самой. Закономерно, спустя столь огромное количество мучений.       — Почему бы тогда не остаться с нами в подземелье?       — Так моя решимость снова угаснет. А рано или поздно кто-нибудь из вас все равно убьет меня, — скелет не успел ничего возразить, — и в таком случае я не хочу вновь проходить через ад пустоты.       Ад, в котором он в свое время пожелал ей гореть.       — Малая… — вот только противоречие в нем самом. — Как твое имя?       Он не хочет ее отпускать.       И вот это уже ненормально.       Что-то щелкает у нее в груди, словно пистолет сняли с предохранителя перед решающим выстрелом. Этот вопрос словно обещал, что она не останется серой прохожей.       Она не особо думает о его мотивах, когда отвечает:       — Джой.

***

      Джой не сочетается с монстром. Символично, что она начала это имя забывать. Хитросплетения символов и смыслов окутывают миры, и Санс в это верил.       Во что Санс не верил, так это в то, что сможет спокойно жить после ее ухода. После того, как узнал ее имя. После того, как рассказал, что им двигало.       Он раскрыл ей душу. Она без труда ответила тем же. Во второй раз. Санс ужаснулся, когда понял, что она не боится рецидива с его стороны. Возможно, это было неравнозначно для них? Она вела себя все так же, за исключением долгих взглядов, когда он появлялся неожиданно. Они оба работали над этим доверием друг к другу. Он учился не беспокоиться о беспричинном сбросе и не бояться ножа в спину. Она пыталась окончательно отделить тот его смертоносный образ с горящим глазом от Санса сейчас, виноватого и раскающегося перед ней, не собирающегося повторять те ошибки.       Однажды она сказала, что жертва не виновата в действиях насильника, и ждала его реакции. Как судья, он должен был согласиться: не существовало в ее случае слов, которые должны были повлечь за собой ее убийство, как и ее молчание. Как ее убийца, он хотел бы свалить хоть часть вины на нее.       — Ты пыталась убить меня.       — Я знаю. Но ты же не думаешь, что я не собиралась воспользоваться своей властью над временем и твоей способностью эти манипуляции помнить?       — Как жескостно.       — Я знаю, — повторила; в такие моменты она не обращала внимание на каламбуры, не позволяя ему перестать быть серьезным. — Мной двигало отчаяние. Но когда я поняла, что ничто не заставит тебя понять меня… руки сами опустились.       — Я же уже извинялся за это, да?       — Точно.       — Прости еще раз.       — Я смогу, — кивнула она ему и аккуратно приблизилась, выводя их обоих из установившейся зоны комфорта, закрывая глаза, расслабляясь.       Она хотела, но чувства не всегда подвластны разуму.       — То есть все еще не забыла?       — А ты забыл все те исходы с геноцидами? — медленно, словно готовая заснуть, хотя на самом деле просто нерасторопно анализируя его слова.       — Похоже, спрашивать тебя это было несколько костемерно.*       — Я засмеюсь, потому что эта тема действительно неприятна, — она показала ему язык и выполнила обещание, сжимая его костяную руку, что значило «позволь мне поступать так». Санс позволял.       В их темах вообще было мало что приятного. Но если она просто пыталась освободиться от остатков груза ненависти, то у Санса были другие мотивы. Он не хотел отпускать ее руку, надеясь, что однажды она и сама не сможет себе этого позволить.       Он не хотел отпускать человека не из-за политической и общественной обстановки в подземелье, а потому что сам не хотел. Подумать только.       Подумать только, она ему нравилась.       Подумать только. Он любил ее.       «Какую бы шутку придумать?»       Потому что, с какой стороны ни посмотри, — не смешно. Они проводят время втроем, строя ледяные замки и статуи (а кто-то подписывает кучу снега кетчупом), живут мирно и припеваючи, словно в аниме жанра повседневность.       Но Санс знает, что люди уходят.       И их руки размыкаются, ей пора. А у него нет альтернатив.       — Ты почти у цели, — с тяжелым выдохом (боже, у него все еще нет легких) замечает он, подошвой тапочки намечая на сухой каменистой земле Хотленда полукруг. Она улыбается ободряюще, но не ему, а самой себе, думая, что он, возможно, рад этому.       «Хах, конечно».       — Джой… — но он не в силах сказать правду. Эту болезненную честность она не оценит.       Поэтому он предпочитает заполнить это время актерской игрой, бросаясь из крайности в крайность: история о старой леди, о обещании, о том, как он пересчитал бы ей кости, если бы не оно.       И, о господи, он сделал это снова.       Вылил боль в слова и растворил их в разговоре.       — Почему ты сказал мне это? — шепчет она с смиренным непониманием. Сансу нечего ответить. Санс готов к тому, чтобы вновь просить прощение. — Это ведь… было актуально только для первого раза?       — Да. Это просто. Должно было быть сказанным, понимаешь? — скелет трет пустую глазницу, стараясь убедить тело вернуть зрачки (это выглядит страшно: она отводит глаза). Но, эй, ему не хочется притворяться.       — Разве тобой управляют? — непонимающе уточняет она, нет, не зная, что все это значит.       Плечи Санса опускаются, да, вместе с руками, которые он еще тянул за удаляющейся фигурой, он не знает, что может сделать, кроме как отпустить.       «Только ты».       — В любом случае. Не окажешь ли мне услугу, мешок костей? — тепло улыбается она, ласково перенимая это прозвище от Папируса.       — Смотря какую, — он отвечает, как всегда, тем же, не успевая придумать что-то в ответ.       — Я хочу, чтобы именно ты помог мне освободить монстров.       — Хах, — и что бы это все значило? Санс уже хочет отказаться.       Зная человека, она не оставит неточностей в смысле своего высказывания:       — Возьми мою душу.       Только его непросвещенный брат не понимает, что власть их короля держится не на его желании, а на подданных. И вне зависимости от упомянутого желания, король должен забрать душу последнего человека, если хочет остаться на троне, по крайней мере. Вот почему он просто не отпустит ее, вот почему скорее выберет смерть. Может, даже свою собственную.       Но взять души самому… мало того, что это сравнимо с государственной изменой… он и не думал об этом.       — Тебе я доверяю. И есть вероятность, что я останусь жива, если добровольно тебе ее отдам.       Только монстр с семью человеческими душами сможет разрушить барьер. И с ее, седьмой, душой…       — Вероятность. Не прощу себе твоей смерти вновь.       — Будет лучше, если меня убьет Король?       «Да, — поспешно думает он, успевая проникнуться к себе отвращением, но не успевая пресечь поток этой мысли, — тогда виновен буду не я».       Поглотить душу живого человека невозможно. Почему она этого не знала, Санс понять не мог.       Она уходит в расстроенных чувствах, он остается, ощущая, как его тело может рассыпаться от любого прикосновения: понимание неотвратимости ранит в самую душу.       «Пощади и меня», — молчит он ей в след.