Без тебя ненавижу

"Это обычный, самый обычный день", — твердит себе Гарри, когда пробирается в Большой зал, на ходу отмахиваясь от наводнивших Хогвартс купидонов. Они маленькие, в половину детской ладошки, и улыбчивые. Сгибаются под тяжестью коробок со сладостями и другими подарками, тащат ворохом валентинки — багряные, пунцовые, розовые, вишневые даже. Любого оттенка красного, какой вообразить только можно. Один испугано взвизгивает, врезаясь в Гарри на полном ходу, запутывается в непокорной шевелюре героя, и тот, по-магловски матерясь про себя, убивает с четверть часа, помогая крошечному созданию выбраться на свободу. — Мерлин, Поттер, ты своим гнездом хвостороги, которое именуешь прической, исхитрился купидона поймать. Интересно, а в "Пророке" об этом напишут? Что, никакого шанса ни на одно поздравление? Ха, неужто даже Уизлетта в этом году не удостоила чести?.. Какая жалость... Знаешь, а ведь я мог бы, наверное, проявить великодушие и пригласить тебя в Хогсмид, чтобы Золотой мальчик не стал всеобщим посмешищем, да только вот... Может, попросишь меня? Малфой задирает нос, пятерней приглаживая прическу, что и без того — волосок к волоску. Он выглядит до тошнотворного прилизанным и опрятным. На мантии — ни единой складочки, на рукавах и полах — ни пылинки. А в ботинки, Гарри мог бы поклясться, можно смотреться не хуже, чем в зеркало. Скулы острые, а глаза яркие, злые. Красивый... как можно быть таким потрясающим? Мерлин... куда катятся твои мысли, герой? Малфой, впрочем, не подозревает. Небрежно поигрывает зажатой в пальцах палочкой. И его тошнотворно-идеальный облик нарушает лишь загнувшийся краешек какой-то бумажки, что виднеется из перекинутой через плечо сумки. Не может же?.. Сердце... глупое сердце мальчика-который-Мордред-пойми-зачем-выжил, пропускает удар... Не может?.. Пергамент алый, как свежая кровь, что непременно хлынет из этого острого, все время смотрящего в потолок носа, когда Гарри приложит как следует кулаком, чтоб неповадно было, чтоб не смел, гад слизеринский, не пытался даже, мерзкий хорек... — Я?! Малфой, правда? Я? Тебя? Попросить? Умолять, может быть? Рухнуть на колени перед тобой прямо на Зельях? Нет, ну а что, порадуем Снейпа, эту летучую мышь... развлечений-то в сырых подземельях не много. Может быть, даже серенаду спою? Устроит тебя, слизеринская морда? У него перед глазами от злости темнеет, и алая пелена заволакивает обзор... или это все несчастный пергамент, что мозолит и мозолит глаза и вызывает желание убивать, сжать руками тощую аристократическую шею... оставляя синяки на изнеженной коже. Безобразные и уродливые, чтобы видел весь замок, вся школа чтоб знала, чтобы никто и помыслить не смел... Руками — за ворот, сминая дорогущую модную мантию. Об стену со всей дури, сколько есть... и нет, руки совсем не дрожат, это азарт, это злость. Это ненависть такая, что никакой мочи... трясти, как тряпичную куклу, после в холодный камень вжимая. Прищурится, зашипит почти парселтангом... в лицо самое, в бледные, сжатые змеиные губы... манящие, нежные... — Так я прошу тебя, Малфой, слышишь? Я тебя умоляю... — покажется, что маска невозмутимости треснет... как спокойная гладь озера идет рябью перед началом бури. А в серых глазах взметнется что-то... что-то, от чего сердце зайдется в припадке... тетя Петуния называла это тахикардией. Но что может магла знать об истиной злости настоящего мага? — П-оттер... сд-дурел? — сипит как-то жалобно, ерзает, пытается сквозь камень что ли просочиться? Ему, наверное, противно и тошно, и думает, что вовек не отмоется после, запрется в ванне старост и до одурения будет тереться мочалкой... соскребать испачкавшие чистокровного касания полукровки... Эта мысль отдается где-то в ребрах неожиданной болью, и одновременно — тяжестью приливает в паху, как только представит его — изящного, тонкого, обнаженного в той ванне-бассейне... и сразу пересыхает во рту. И тут же, как затмение, как Круциатус нежданный... еще один образ, что заставляет уронить руки безвольно и отшатнуться, неверяще глядя в бледное, растерянное лицо заклятого недруга. Мантия, соскальзывающая с чьих-то плеч... поджарые ягодицы и красивый изгиб смуглой спины. Тихий, ласковый шепот, и тот... другой, ступающий в воду, склоняющийся к Дра... к Малфою за поцелуем. Мерзко и тошно. Пихнуть из последних сил, краем уха услышав, как хрустнуло что-то. А потом утереть руки брезгливо невесть как отыскавшимся в кармане смятым платком. Отвлечься на запыхавшегося Рона и уже не заметить, как потемнело лицо слизеринца, как часто моргает, словно... нет, невозможно, как губу кусает до боли снова и снова, точно старается... Мерлин, ну и фантазия, Поттер, ведь это Малфой. — Гарри, ну, куда ты запропастился? Там сейчас Симус с Дином съедят весь пирог, а я знаю, как ты его любишь. Ну же, что ты тут?.. Снова Малфой? Он что-то... Зыркнет угрожающе, надвинется. А Гарри почему-то махнет легко, без слов говоря: "Ну его, в самом деле...". Не придаст значения тому, как остро царапнет в груди, когда представит, как кто-то — не он — трясет, весь дух из него выбивая. Из него. Из Малфоя. — Пойдем, Рон. Там Гермиона волнуется, я же знаю. К тому же, если пирог правда съедят... Уводит друга вдоль пустого, такого холодного перехода, где ржавые латы и пустые портреты, затянутые паутиной, где боггарт грустно шебуршится в темном углу, и купидоны куда-то запропали все, как по команде. И так некстати опять в голову лезет тот несчастный цветной уголок из малфоевской сумки. И нет, он не чувствует горький, потухший взор, сверлящий спину. Он знает, что так легко заблудиться в желаниях, поверить... допустить только мысль... Мерлин, глупость какая. "Ведь я — Гарри, я просто Гарри..." "... такой ненор-р-рмальный..." — Чего это хорек как-то притих? Здорово ты ему навалял? Жаль, я не видел, ну, да в следующий раз. Гарри, что ты мнешься? Пирог... Мантикоре под хвост все пироги этого мира и к дементорам сразу! По полу отчего-то отчетливо тянет сквозняком, и Гарри пытается... давит в себе изо всех сил порыв, потребность даже: не спешить, обернуться... Там, сзади, какие-то шорохи, ропот, приглушенные вскрики. Тихий, размеренный голос Малфоя... и... вот бы сейчас удлинитель ушей, чтобы понять, чтоб подслушать... Всего лишь удостовериться, что не замышляет чего-то. — Твоя палочка, Драко... — потрясенный выкрик Паркинсон взовьется над бормотанием, и тут же затихает, точно ее одернули там, позади. — Пэнс, пустяки, успокойся, — разберет Гарри прежде, чем приходится завернуть за угол, и вот уже распахнутые двери Большого зала, что сегодня наводнен улыбками и сердцами. И от этого тошно настолько, что понимает: не сможет в себя запихать ни кусочка, даже глоток тыквенного сока. Никак, невозможно. Не избавиться от запаха, привкуса шоколада, которым, кажется, пропитался и воздух. Розовощекие купидоны все еще мельтешат, точно мухи в конюшне, изредка мелькают домашние совы и филины, наверняка, доставляя подарки потяжелее. Гарри благодарит небеса и Моргану за то, что ему в руки еще не упало с зачарованного неба ни одно из сердец. Вон, даже у Гермионы возле тарелки — сразу три штуки, и Рон неодобрительно косится на них и пыхтит, набивая рот пирогом поплотнее. Вот только Гарри купидоны облетают по какой-то замысловатой траектории, почти что зигзагом. Не иначе, как предупреждены пострадавшим собратом... Дамблдор берет слово, постукивая вилкой по кубку, призывает к порядку. Кажется, или у него на шляпе то и дело распускаются лилии и анютины глазки? И это было бы ужасно смешно, если бы Гарри не боролся с желанием разломать пару скамеек или свернуть чью-то высокомерную... идеальную челюсть... Он не пытается слушать, уже откровенно не сводит взгляда со стола слизеринцев, откуда Пэнси зыркает злобно и явно мечтает пустить в лоб Аваду, где Крэбб и Гойл переговариваются хмуро, где Забини умудряется лапать белокурую слизеринку и одновременно ослепительно улыбаться через весь зал Лаванде... где... где свободное место, как зияющая дыра, как... ошибка... где долго, так невозможно долго нет Драко Малфоя. И не то, чтобы Гарри было до этого дело. Ему сейчас бы просто на воздух, вдохнуть полной грудью, проветриться от этой сладости, духов, ароматов. Ему бы в спальню пробраться, к своему сундуку и лишь одним глазом взглянуть на ту карту, проверить... всего лишь убедиться, что он в порядке... не творит гадости исподтишка... Все стихнет внезапно, а потом в зал вернутся смешки, перешептывания, стук приборов о посуду, чавканье Рона... И Гарри уже соберется было юркнуть с скамьи и быстро, незаметно... из зала. Но тут на бокал точно напротив усядется купидон, вздохнет как-то тяжко, прижимая к груди валентинку. — Обещай, что не утопишь в кувшине с тыквенным соком и не вырвешь мне крылья. Я... я просто вестник, ты знаешь? Говорить они не умеют, только журчат что-то там себе мелодично, а голос при этом раздается прямо у тебя в голове, и другим не понять, не подслушать. — Но... почему ты подумал?.. Я никогда... — Так много открыток и подарков было сегодня Гарри Поттеру. Нам... запретили... подкупили... не знаю. В итоге всего одно — для тебя. Не сердись. Улыбнется лукаво, сверкнув очаровательными ямочками на щеках, и протянет открытку. Ярко-алую, с чуть загнутым краешком... И это как молния, раскалывающая на части мир, горизонт, выворачивающая бытие наизнанку. — Где он? Сорвется с места, роняя скамью, не обращая внимания, что все замолчали, глядят пораженно, что Рон ему что-то кричит, опрокидывая на себя миску салата, а Гермиона дергает того за рукав и выглядит озадаченной, хмурой, точно забыла очень важный урок, который зубрила всю ночь. — В дальней башне, что в восточном крыле, там почти никого не бывает... сидит на ступеньках, тоскует... Веселый голосок в голове все тише... и тише... оборвется серебристым смехом. Не заметит... горит... горло горит, и в висках перестуком: "Драко? Как ты... как может?.." В пальцах плотный алый кусочек картона — тот самый. Банальное сердечко с чуть смятым второпях уголком. Страшно открыть, вдруг кричалка... вдруг зашипит, укусит, или обольет ледяным малфоевским ядом... с головы до ног искупает. Вперед, и вперед, и вперед. Портреты таращатся вслед удивленно, и даже Полная Дама пытается что-то кричать. Кровавый Барон кивнет глубокомысленно и ухватит за шкирку Пивза, замышляющего очередную подлость. ...Драко сидит на ступенях, грустный и чинный. Плечи немного поникли, и глаза, как пустые стекляшки, а в пальцах — две деревяшки, бесполезные обломки того, что некогда было палочкой. Первой палочкой Драко Малфоя. Странно, он не пытается орать или драться, зыркнет равнодушно и дернет плечом, мол, давай, герой, начинай... А Гарри... Гарри запнется, точно с размаха в невидимую стену лицом. Почувствует, как краснеет, как уши пылают и жмет воротничок. Страшно... ему не было так... никогда... даже перед лицом смерти, в плену у ПСов... столько раз, а теперь... — Так это было... Малфой... это ты... мне?.. — и нет, подходящих слов опять не найдется, не сейчас, когда так отчаянно страшно, когда в груди так стучит. — Невероятно красноречиво, Поттер. Что, пришел посмеяться? А Уизелла где потерял? Впрочем, наверное, сейчас прикончит куриную ножку, и догонит? Не отказывай себе... Гарри... Ударит именем, залепит наотмашь. Так, что воздух из легких — долой... это впервые... всего лишь несколько звуков, что сложились в имя... такое простое имя, он слышал его столько раз, что не счесть. Столько раз и никогда — от Малфоя. — Ты мне? И зачаровал все другие... это что... Драко... шутка? — Ты открытку вообще открывал? — тихо-тихо, безмерно устало... смирившись... — Я? Нет, я... Боялся... так страшно, что надежда, пустившая ростки, подарившая крылья... вдруг рухнет под ноги, разбиваясь о камни. Миллиардом неразличимых глазу хрустальных осколков, каждый из которых вонзится под кожу и останется навсегда незримыми ранами... — Так к чему эти вопросы? Прочти... И руки не слушаются, точно чужие, и буквы пляшут перед глазами, убегают и спотыкаются. Глаза почему-то слезятся, и слова никак не желают складываться в предложения. Он различает только обрывки: "Поттер... желаешь... и в Хогсмид... это единственный раз... не решусь... Ты можешь, Мерлин... смеяться... не могу больше... Гарри... Гарри... и Гарри..." И даже этого слишком много для того, чтобы уместить в голове. — Ну, так ты скажешь?.. — Значит, ты не смеялся? Шагнуть вперед, оглушенным. Сердце не бьется, так горячо где-то в горле... ледяные ладони. В ушах — звенит так, что не слышно... встряхнуть головой, отгоняя... — Драко? Ты правда? Ты правда?.. меня... — Нет, Поттер, я так развлекаюсь... придурок. Ласково... ласково рукой по щеке, кончиками пальцев, воздушно.... тревожно. И страх в серых глазах — закипает волной штормовой, отражением ярко-зеленой. — Не думал... ты... это же ты, Малфой... Идеальный. Не думал... — Знаешь, не сомневался в том ни секунды. Усмешка колется и горчит, и он будто... не верит, не видит. — Драко... я палочку твою же сломал. Я случайно. Хочешь, мою забери? Все отдам тебе, все, что хочешь. Только скажи. Только бы ты... "...только бы ты был так вот рядом, только б со мной, только бы ни на кого больше". Ласковое, тихое "придурок" в ответ и непривычная улыбка, от которой ноги не держат. Податься вперед, губы накрывая губами бездумно. И пусть сейчас здесь хоть Снейп со всем Слизерином, директор Дамблдор с миссис Норрис наперевес, размахивающая учебником Гермиона и валяющийся в отключке Рон... хоть все семейство Уизли. "И пусть весь волшебный мир подождет сейчас, когда я целую моего — Мерлин! Моего! — Драко Малфоя, когда он отвечает так жадно, так стонет, так льнет..." Как в тумане — где-то позади голоса. Они волнуются. Ближе и ближе. Потом, все потом. Сейчас только Драко, его губы со вкусом малины. Его руки — под мантией, под рубахой. Его губы... на скулах, на шее... ключицах... Драко... Поцелуй... Самый первый. Мерлин... пусть весь остальной мир просто ждет.