Без тебя ненавижу

Я обнимаю тебя, прижимаю сильнее, и даже самому кажется — пытаюсь втиснуть под кожу. Бужу тебя поцелуями — медленными и тягучими, ленивыми даже, чувствуя, как разгорается пламя в крови, как желание выплескивается в вены, и остаешься только ты — распластанный подо мной. Спина, которую я знаю лучше, чем карту звездного неба. Россыпь веснушек, каждую из которых найду губами, даже не открывая глаз. Привычная дрожь и мурашки, что бегут вдоль позвонков, когда прикасаюсь губами и пальцами, когда скольжу вниз, слизывая с кожи твой вкус, когда проникаю в тебя языком, пальцами. Ты стонешь, изгибаясь, помогая... закусывая подушку зубами... И молящее, хриплое ото сна "Джорджи..." заставит опять задохнуться, как в первый раз, как каждый раз, когда я с тобой. Люблю растягивать тебя медленно, слушать стоны, мешающиеся с мольбами, угрозы, переходящие в обещания самых страшных мук, если не поспешу, если немедленно не сделаю что-нибудь. Люблю доводить до той грани, когда не просто ведет от желания, потребности быть с тобой, быть в тебе, раствориться... когда весь мир исчезает, точно накрытый гигантской мантией-невидимкой, и остаешься лишь ты. Горячий, дрожащий, готовый... весь для меня. Когда перед глазами — кругами разноцветные пятна, а из горла вместо слов вырывается не то задушенный вой, не то жалкое сипенье... Сплетаю наши пальцы и вхожу медленно, плавно. Прокусываешь запястье, чтоб не кричать. Стонешь... стонешь так, что едва сдерживаюсь, чтобы тут же не кончить. Тише, мой хороший, тише. Столько ушей за стенами — братья, сестра, Гермиона, родители... никто не должен услышать, ни душа... "Я... люблю... тебя..." — выдохом в шею, в затылок, и тут же лбом — в плечи, и снова танец губ, языка, сжимающих пальцев, что помнят каждую точку, помнят, как тебе нравится, как люблю я... Вверх-вниз, медленно, и быстрее, и глубже. Кровать нещадно скрипит и бьется о стену. И мир сейчас разлетится на части, и я не замечу, потому что ты здесь, потому что со мной, потому что мой Фредди. Потому что... о, Мерлин... — Джорджи-и-и... — кончаешь так сладко, так сильно изгибаясь в спине, и я немедленно следую за тобою, чтобы тут же упасть в ворох из скрученных одеял-простыней, подушки разбросаны по полу, а с нас обоих течет, как будто нас кто искупал или плеснул нам в постель ведро-другое воды. А еще сквозняком как-то тянет, точно... Плечи брата под моими руками напрягаются ощутимо, и даже не повернув головы я знаю, что /кого/ увижу на пороге... с растрепанными волосами и длинной, в пол, юбкой, округлившимися от ужаса глазами, зажимающую ладошкой рот, из которого наверняка рвется беззвучный вопль... отвращения? гнева? Фредди шепчет задушенно: "Мама?" и тянет на нас какое-то покрывало, пытаясь прикрыть от ее глаз, то, что уже предстало во всей красе. А я все еще распластался сверху, и даже не вышел из него — тесного, горячего, такого любимого. Чуть громче, испуганней: — Мама? Ну, что ты молчишь, как отнялся язык или кто Обезъязом швырнул? Ты же громкая всегда настолько, что в ушах звенит, что все глохнут, и садовые гномы разбегаются в ужасе, стоит им услышать твой голос неподалеку. А тут... тишина такая, что страшно. И отчетливый запах пота, спермы и секса бьет по рецепторам... — Мама? Тихий звук притворенной двери и крошечный шанс, что все останется, как и прежде, что мама сделает вид... Дракл, что ж теперь будет? — Фредди... — Тише, слышишь? Все хорошо. Мы справимся со всем, что бы там ни было дальше. Я с тобой, обещаю. Глушишь мои всхлипы губами, шепчешь разные глупости на ухо, ерошишь ласково рыжие, спутавшиеся, еще влажные пряди. Забираешь тревогу и одновременно давишь собственную в зародыше. Все хорошо, все будет хорошо, они ведь семья, они поймут как-то, они не смогут, не посмеют захотеть разлучить. Мы ведь семья. Все мы, правда? — Все хорошо, — как очередное заклинание, в которое веришь, и в потухшее было утро возвращаются краски. И получается улыбнуться. Вновь склоняюсь, чтобы поцеловать эти губы — самые любимые, самые нужные в мире. — Я ведь без тебя не смогу. Знаю, братец, я знаю. У нас же одна душа — на двоих. Забери одного, и второму — не выжить. Они не могут не видеть, не знать. Они не могут попробовать все разрушить. И тревога почти отпускает. Спускаемся к завтраку вместе, даже нам самим непривычно тихие, чинные. Тишина такая, как будто траур или кто умер... странно, но из братьев за столом — никого, а голоса девчонок раздаются откуда-то с улицы. Что происходит? — Фред, Джордж, — отец кивает без упрека, но сухо, откладывает в сторону "Пророк", с главной страницы которого вновь сверкает простодушной и счастливой улыбкой национальный герой — рука об руку с женихом. Имя обоих в Норе под запретом с того дня, как правда о Гарри с Малфоем открылась, и вроде бы с Джин он расстался давно, но даже Рон воспринял, как оскорбление, и сыпал проклятиями на головы обоих и разными обидными и грязными словечками, но даже мать не грозилась вымыть его рот с мылом, мрачно брякала кастрюлями в кухне и лишь раз бросила, что Гарри Поттер может делать все, что захочет, но ноги его больше не будет на пороге Норы... Ха, толерантность — не про наших родичей, как оказалось. Впрочем, подозреваю, что Малфой быстро утешил или Гарри и не переживал сильно, он же всегда был немного сам по себе, и у нас за столом все чаще молчал, погружаясь в себя так глубоко, никто его и не тревожил особо, не лезли в душу, не мучили расспросами. Не до него, может, было? Понимаю, что готов думать обо всем, кроме того, что сейчас происходит. Не могу, не в состоянии замечать бледные, поджатые губы матери, суровый прищур отца. Фред под столом тянет руку, сжимает мои пальцы. Кажется, отпускает немного. Пока он со мной, я ничего не боюсь. — Кажется, настала пора нам поговорить, парни, — отец прокашливается, а мать все так же молчит и только сверлит взглядом, сложив на груди руки. Пугает до чертиков, если честно. Ха, да я бы в толпу озверевших ПСов с меньшим страхом шагнул или в гнездо акромантулов, только бы не видеть вот это... Как будто мы обмазались какой-то невыносимой дрянью. Нет, хуже. Точно добровольно подались в стан к Волдеморту, выдали походя все тайны Ордена, о каких и не знали, приносили младенцев в жертву той его змеюке — Нагайне, наляпали на руки черные черепа. — Отец, я могу?.. Договорить мне не позволят, качнет головой, хмуро зыркнет, я и не знал, что Артур Уизли так вот умеет, он же не какой-то Малфой. Впрочем, так ли хорошо мы знаем тех, с кем живем под одной крышей? Вот, например, Чарли... — Не спеши, Джордж, дай мне закончить. — Не думаю, что он узнал меня, скорее, назвал наугад. Впрочем, разницы особой не было никогда. Потому что я — это Фред, а Фред — это я. Одна жизнь на двоих, одно сердце. — Этим утром я разговаривал с мадам Максим — директрисой Шармбатона, нам поступило прекрасное предложение абсолютно бесплатно обучать одного из вас в стенах этой во всех смыслах выдающейся школы. Поскольку успехи Фреда в некоторых решающих дисциплинах гораздо существеннее, выбор пал на него. Думаю, тебе хватит дня, чтобы собрать вещи, сынок? Выезжать надо сегодня же, после заката за тобой пришлют специально зачарованную карету. Ты ведь знаешь, что местонахождение академии тщательно скрывают. Что особенно приятно, ты не только закончишь там базовый школьный курс, но сможешь и пройти обучение будущей профессии.... Он говорит что-то еще... говорит, говорит, говорит. Где и зачем он научился говорить так холодно и сухо? Будто чужой. Замечаю краем глаза, что мать, решительно тряхнув головой, что по-видимому означало согласие, вышла из комнаты где-то на середине. Почему-то сразу стало чуть легче дышать. Пальцы Фреда впиваются в ладонь до боли, кажется, я отвечаю ему тем же. Понимаю, что просто не отпущу его руку, я не смогу, не отпущу. Его — никогда. — Отец, ты не можешь! Кажется, мой довольно невежливый выкрик вызывает замешательство и даже раздражает обычно спокойного и уравновешенного мужчину. Рыжие кустистые брови изумленно ползут вверх, и он наверняка собирается разразиться тирадой, но отчего-то замолкает, досадливо крякнув. Опускает глаза. Так, точно даже смотреть на сыновей, запятнавших себя порочной связью — выше его сил и желаний. А лучше бы кричал и топал ногами, лучше бы высказал все нам в лицо, лучше бы отрекся и приказал убираться из дома. Но не так. Нет, не так. Не так, что я смотрю и не узнаю в нем Артура Уизли, в котором всегда было столько души и тепла и такое огромное сердце. Условное пожатие пальцев, от которого паникой разит на мили и мили: "Я без тебя не смогу, не смогу, не смогу". Немедленный ответ и после — тихое, успокаивающее касание: "Они не разлучат нас. Я не позволю". — Боюсь, что все уже решено. Теперь прошу простить, меня ждут в Министерстве, — и быстро, не дожидаясь ответа или выкрика в спину, швырнет горсть пороха в камин, называя адрес. Мать гремит посудой на кухне все громче. Наверное, чтобы не слышать. Обида щиплет глаза. Фред поднимается, его шатает, точно после бутылки огневиски на голодный желудок. Придерживаю, когда идет по лестнице, точно ослепший. Брат, брат мой... Фредди... я тебя не отдам. Я, блять, тебя не отдам никому. ... — Что, позволь спросить, ты делаешь, Джорджи? Кажется, спустя час он приходит в себя, потому что начинает замечать, реагировать. Пожимаю плечами, запихивая рубашку в чемодан вслед за мантией, туда же — ботинки. Заклинание незримого расширения — это удобно, как ни крути. — Вещи собираю, не видишь? Ждал, пока ты придешь в себя и поможешь. Давай, Фредди, я могу забыть что-то впопыхах, ты мне потом так мозги прополощешь. — Ты... так значит ты?.. — воздуха ему не хватает, захлебывается, давится, от кашля сгибается, и слезы из глаз — брызгами, от обиды и изумления. — Ведь ты говорил... — Говорил и скажу. А ты предлагаешь смириться? Остаться... нам не позволят. А так... исчезнем тихонько, до вечера не хватятся, помнишь то заклинание копий? А потом будет поздно. — Сбежать? Нам вдвоем? Неверие в его глазах даже как-то чуть-чуть обижает. Ты серьезно думал, что смогу от тебя отказаться? — Это единственный выход. Думаю, для начала податься на Гриммо к Гарри и Малфою, а там.... встанем на ноги как-то, братишка. Руками — по любимому лицу, точно пытаясь стереть заслонившие свет серые тени, а еще отпечаток боли и грусти, от которых у меня под ребрами тянет и ноет. Я не могу, не могу, когда ты несчастлив. — Все получится? — Обещаю. И я точно знаю, что легко нам не будет, и ночные кошмары — станут самыми мелкими из проблем. И я точно знаю, что впереди порицание и молчаливый бойкот всей родни, и образование, которого мы, увы, — пока — не получим. И я точно знаю, что вся жизнь впереди — с ним, моим Фредди. Это главное, как ни крути. А с остальным мы справимся как-то. Вместе.