Право Кукловода

Жизнь, как река Кан. Ветвится, погань. Пока гребёшь — она и несёт куда надо. Но стоит рот разинуть — и ты уже или в Деугроу, породу молотишь, или в Равентене, в Синем Замке… И то не весь — башка одна.

Фраундтаунская мудрость

      Демету снился последний день в Лейкхоле. Где-то вдали раздавался гвалт чаек — расстояние смягчало их крики, они тонули в глубине небосвода, сливались с шумом волн, разрезаемых носом лодки — но гораздо важнее были переливы женского голоса, летящего над водной гладью.       — Джарэ шагает по миру людскому,       Золото с шёлком сменив на рубище,       Праздное ложе сменив на солому,       Сладкий нектар на безвкусную пищу.       Тонкая рука ласково перебирала пальцами по воде, словно те запутались в сверкающих лентах. Грудь чуть заметно поднималась и опускалась под тонкой тканью жреческих одежд. Светло-зелёные глаза были мутны, как от вина, а тёплые черты лучились безмятежностью и покоем.       — Джарэ ступает на острые камни,       Волосы треплет насмешка сестрицы,       Мёд порождают поджившие раны,       Время морщиной на кожу ложится…       Демет за всю свою жизнь не видел никого прекраснее Шазилии. Ни у кого не было такого сладкого голоса, таких манящих губ, таких пушистых волос с яркой прядью у виска. Ни у кого не было такой гибкой фигуры, таких стройных ног и пышных грудей. Ни у кого не было такого живого ума. Шазилия всегда знала, когда приходила пора дуть с Океана холодным ветрам, когда засуха грозила погубить зерно. Шазилия могла найти ответ на любой вопрос. Шазилию слушали, Шазилии поклонялись даже охотней, чем Матушке Идирэ, которой та служила. Мужчины мечтали о ночи с ней, но редкая ревнивица посмела бы сравнить жрицу любви с разгульной девкой. Шазилию уважали все.       Демет оставил вёсла. Лодка ощутимо покачнулась, и он замер с вытянутыми в стороны руками, будто это могло что-то изменить при крене. Шазилия подняла мутные глаза и звонко рассмеялась. Зачерпнула из озера воды. Снова разразилась смехом, и искрящаяся в закатных лучах влага посыпалась на Демета. Ещё мгновение он так и продолжал сидеть в неудобной позе и непонимающе глядеть на жрицу. Капли стекали по его лицу, приставали ко лбу и щекам влажные пряди, но Демет лишь небрежно вытерся рукавом.       — Не боишься запачкать ты вышивку гвардейскую, доблестный воин…       Хитрый огонёк прорезал пелену в её светло-зеленых глазах. Демет, быть может в сотый или тысячный раз, обвёл взором линии лица.       — С чего бы это в озере вода грязной будет?       — Вода-то чиста, да лицо твоё будто сажей измарано.       Демет нахмурился. Взгляд против воли сполз на расшитый колосьями рукав. Но колосья эти оставались чистыми, как чиста была и голубая ткань под ними.       — Вот же… — Демет пытался разозлиться, но Шазилия смотрела всё так же — чего-то чуть насмешливо ожидая. — Ведьма.       Губы сами потянулись к бархатистой коже на шее жрицы, но та легко его отстранила:       — Полно, доблестный воин. Мы не для этого так долго добирались сюда.       — Ой ли? А для чего? — произнёс Демет, глядя на то, как блестят в золотисто-алых отсветах отброшенные назад волосы.       Грациозная Шазилия, прекрасная Шазилия. Всегда прекрасная.       — Много мест есть более подобающих, чтобы предаваться любви. Озеро Диры для иного… Дай мне во-о-он тот мешочек.       — Этот?       — Этот… Да нет, ты придавил его сейчас…       — Этот?       — Нет, другой. Тот Самый Мешочек. Я просила сберечь его.       Демет внимательно осматривал дно лодки перед собой, шарил по низкой лавочке, на которой сидел, но по итогу лишь развёл руками.       Шазилия одарила его укорительным взором. Плавно перешла на другую сторону лодки, так что посудина под ними не посмела даже покачнуться. Отцепила от его пояса совершенно обычный кулёк. Возвратилась на место.       — Ага. То есть, Тот Самый Мешочек точно такой же, как и другие, — недоверчиво уточнил Демет.       Но она не слышала. Прекрасное лицо застыло в предвкушении, пальцы отточенным движением рассеяли над водой пригоршню лепестков. Шазилия перегнулась через борт, и Демет осторожно, боясь нарушить равновесие, придвинулся к ней, привлёк за талию ближе, чтобы удержать.       Жрица снова смеялась. Озеро под лёгкими касаниями расцветало цветными пятнами, а разбежавшиеся лепестки послушно выстраивались в круг. Что ей, умеющей видеть грядущее, озёрный холод? Но Демет продолжал держать, вдыхать запах золотистых волос, гладить по скрытому тканью животу.       — Что там? — без задней мысли поинтересовался и потёрся массивным носом о нежную кожу за её ухом.       Шазилия отчего-то напряглась. Пальцы отчаянно вцепились в борт лодочки, узкая спина выпрямилась, создавая расстояние между ними.       — Я вижу тебя, — голос её зазвенел металлом.       — Меня? Зачем меня видеть, когда я и так тут?       Жрица взглянула на него через плечо. Золотистые волосы пронеслись щекоткой по его щеке.       — Давно ли сказать хотел?       — Что сказать?       — В столицу собрался давно ли?       Демет отстранился.       — Мать собралась. С собой тащит, да кто отпустит, кого заместо меня брать? Людей, с оружием знакомых, в Лейкхоле не сыщешь. Кто пашет, кто жнёт, кто рыбёху…       Шазилия села вполоборота. Посмотрела пристально, склонив голову к плечу. Ведьма. Смешно ей опять? А ведь не смешно, кажется. Печальные складки у губ залегли, и в глазах холод.       — Боишься с нею ехать?.. Будто есть, что терять.       — Так и нет? У меня-то как раз есть, я не как эти пустобрёхи.       — Нет у тебя ничего.       — Есть. Я — гвардеец лейкхольского лорда и стою на страже закона твоих богинь. Поднапрягусь — начальником гвардии стану.       — Лорд не поставит тебя во главе после того, что случилось давешней осенью.       Шазилия с насмешкой перевела взгляд на руку Демета, что дёрнулась сама собою к шее. Коварная женщина.       — Если буду пропадать не пойми где — точно не поставит. Но Крес того и гляди откинется. А кого вместо него командиром ставить? Мечом-то они махать горазды, да с тактикой знакомых не шибко много.       — А тебе так нужно?       — Нужно. Я хочу хранить закон, людям помогать.       — Гвардейцы защищают только лорда. Почему ты не хочешь быть начальником стражи?..       — Опять в бараках спать и по притонам шлындать? Много чести. Помощь помощью, но не в обиду себе.       Шазилия покачала головой. Они замолчали.       — Ну, отпустить-то, может, и отпустят, но обратно не возьмут, — сдался Демет.       Жрица снова смягчилась, довольная его покорностью.       — Не скажи. Вижу, придёт тут один с ястребиными очами. До осени пробудет, на подмену тебе.       — Пробудет, убудет… К чему? Может, и не надо аж в столицу переться из-за того, что матери там в голову втемяшилось?.. Мож, пересидит и перехочет? У больных вечно так.       Шазилия коснулась его лица. Погладила ласково. И так тепло стало, так хорошо. Как раньше, в детстве, у кособокого костерка с Мерлеком. Или на коленях улыбчивой ещё матери, перебирая неуклюжими пальцами локоны цвета старого золота. Или в добродушных объятьях отца…       — Сходи, Демет. Надо.       Демет крепко зажмурился, прогоняя дурман. Ударил по борту. А он-то, дурак, ещё надеялся, что жрица его отговаривать будет.       — Надо? А долго ли ей ещё будет «надо»? Листья про это тебе не шуршат? Может, до зимы? А чего. Тут уже лицо моё не вспомнят, а она всё своего Анги Дина за каждым камнем высматривать будет и дёргаться!..       — Не забудут. Я за тебя перед лордом замолвлю. А если не вернёшься до осени, значит, не до гвардии тебе уже. Стихия и камень столкнутся… Чёрная вода…       Демет промычал что-то многозначительно, чтоб не показаться глупым.       Сон развеялся.

***

      Он проснулся после полудня, укрытый своим же плащом. Под головой мешался шершавый и жёсткий, царапающий кожу мешок, поверху, огибая борта судёнышка, веяло холодком. Тянулись по сторонам стройные ряды фруктовых деревьев: аккуратных яблонь, кустистых слив, тонких груш. Демет поначалу не понимал, как оказался здесь. Но ослеплённый солнцем взгляд всё же сумел зацепиться за фигуры гребцов в серых плащах. Чуть ближе нашлась и фигура матери, что сидела привычно прямо и строго на одной из скамей. Лицо её озаряла почти позабытая лукавая улыбка, в уголках синих глаз чётко обозначилась паутинка морщин.       Лодка плыла в тишине. Четверо гребцов выполняли работу слаженно и молча. Река приятно и успокаивающе шептала, ветер безуспешно мял свёрнутый парус. Демет начал было снова погружаться в дрёму, но неожиданно резко разорвал густой покой голос бывшего командующего флотом:       — Широкие гриденские сады. Свобода!       Мать вздрогнула. Испуганно распахнулись её синие глаза. Но Бор, заметив это, только коротко хохотнул. Снова улыбнулась и она, осознав недоразумение.       — Это ещё как сказать, — заметил один из гребцов. Бор насупился.       — О нет, здесь прекрасно. Не передать насколько… — мать обратила взор к небу. — Студёные ручьи, сладкие, как мёд, плоды, и светло-о-о…       Гребец на это только хмыкнул:       — Когда слишком светло — тоже плохо. Местные девицы при свете…       — Фарин, закрой пасть! Думай, что гавкаешь!       Названный Фарином обернулся к начальству, не прекращая грести. Демет попытался разглядеть его лицо, но солнце било прямо в глаза, мешая. Несколько мгновений продолжалось немое противостояние между командующим и гребцом. В конце концов сдался Бор. Махнул рукой: твоя, мол, взяла. Облокотился о борт, утопил посуровевший взгляд в холодном потоке Кан. А мать звонко рассмеялась:       — Было бы желание, а свет не помеха. Чудные дни мы здесь провели с Ласом. Тогда, много лет назад…       Её мысль наверняка гуляла по берегу, где сквозь кружевную листву лился совсем другой свет. Здесь, на палубе, он жёг глаза и кожу, там — легко играл. Там — в прошлом. Когда ещё не было мамашиного Анги Дина и мир без него не чадил так сильно коварством. Когда даже ещё и Демета-то не было. Только Самбия и Лас. Интересно, могли ли они любить так же, как наивный гвардеец и жрица Идирэ?.. Насчёт матери он был почти уверен, но уж точно не насчёт Ласа... Фу.       Граница гриденского предела осталась немного позади, и чем дальше они плыли, тем ближе друг к другу становились стволы фруктовых древ, тем меньше и испуганней были солнечные пятна меж корней. С запада вылезли крохотные, но зловещие со своей тёмной хвоей ели и сосны, их окрепшие родичи вдали уже теснили старые яблони. Всё реже прорезал тьму рощи тонкий светлый луч, всё выше и массивней становились кроны, пока не скрыли лезущее Демету в глаза солнце.       Стало прохладней. Мать плотнее запахнула плащ и опустила потускневший взгляд к рукам. Бор закашлялся долго и влажно, после чего сплюнул за борт. Спать уже не хотелось, и Демет приподнялся на локтях, больше не таясь.       — Доброго утра, — поздоровалась мать. Бледная и вымотанная, будто всю ночь не спала. Наверное, это стоило того, и она придумала что-нибудь новое о своём Анги Дине. Теперь-то она любит именно это. Тьма! — Не спишь?       — Да вот, сижу, — немного невпопад отозвался Демет. Грубовато добавил: — Уж про Ласа слышал.       Мать едва-едва кивнула и встала, направляясь к корме. Вряд ли она обиделась. Не то имя снова покинуло её вместе с солнечным светом, она и не помнит, наверно, уже его. Мать о таких мелочах вообще помнила редко, занятая думами великими: Анги Дином, которому суждено уничтожить мир, геранисом, королями и тьма знает кем ещё — Демет старался не лезть в её больную голову за мыслями — ему и своих хватало.       Мать-то забыла, а вот Бор не заметить колкости не мог. Тяжело приблизилась к Демету его туша, врезался в лицо наставительный взор, но он молчал. И Демет молчал. О чём вообще можно говорить с такой важной особой? Или статус предателя Короны и бунтовщика делал его менее важным?.. А ведь точно делал. За такое вообще-то смерть полагалась, так что на любезности сил можно было не тратить. Демет подавил усмешку, а потрескавшиеся губы Бора наконец разомкнулись:       — Лас — это отец ваш, юноша. Не мыслите… кхе… дурного.       — Кто мне отец, знаю уж получше вас, — ответил Демет с деланой вежливостью.       Опалённые брови Бора взметнулись, зачем-то он кинулся за матерью на корму, но оборачиваться Демет не стал. Уж про отца-то он знал всё, а значит, не мыслить дурного просто не мог.       Деньги у них дома всегда водились, в отличие от Ласа, что их приносил. Он мог находиться с семьёй неделю, а потом исчезнуть на три. Мог где-то пропадать больше месяца, приходя лишь чтобы спросить, как дела, и передать матери пару мешочков, полных монет. Глаза у Ласа были весёлые и добрые, а руки удивительно мягкие и лёгкие для «столяра». Когда Самбия жаловалась ему на проделки сына, Лас только смеялся и лохматил Демету волосы своей огромной тёплой пятернёй. Лас мог достать больше, чем Демет мог пожелать: игрушки, чудные лакомства. Демет единственный из детей в округе пробовал цветные фруктовые леденцы, пряный равентенский шоколад и крупную земляную ягоду виз.       Конечно, как и любой мальчишка, он считал отца самым лучшим. Считал даже тогда, когда тот не побежал с ними непонятно от кого и куда в Лейкхол. Считал до тех самых пор, пока не поймал своего первого и единственного карманника. С добрым лицом, с мягкими и лёгкими руками.       Отец болтал, что он столяр. Но ни одному столяру на севере, даже в столице, не платят столько, чтобы он мог позволить себе южные сладости. Отец лгал. Отец учил его добродетелям, наставлял всем помогать и жить по закону, а сам всё это время был преступником, падалью, и не последовал за ними только потому, что привык наживаться в столице.       Быть может, мать обезумела именно поэтому. Быть может, не перенесла лжи и предательства мужа. Это было бы веской причиной, причиной простой и ясной, что Демета бы устроила. Виноват отец — лжец и карманник, позорное пятно на чести гвардейца. Виноват в том, что мать бежала сутками не смыкая глаз, цедя имя из старых легенд, глядя на каждого незнакомца, будто тот мог обратиться одним из чудовищ Миртиса… Вот как сейчас. Только прежде не находилось глупцов, вздумавших бы ей подыгрывать.       Сколько ж она им заплатила и где деньги взяла?       Демет смотрел, как мать, шатаясь на ветру, идёт к нему с хлебом, водой и вяленым мясом. Смотрел, как медленно опускает тяжёлые веки, и как дёргается от каждого громкого плеска, от каждого скрипа досок палубы. Смотрел и чувствовал лишь усталость. За все эти годы её безумие не приносило большого вреда, но теперь никак не оставляло скверное предчувствие.       Ему впервые хотелось, чтобы она всё выдумала. Ему хотелось, чтобы старый Бор просто заломил цену за их доставку в Лирн, наживы ради, и подыгрывал, на деле не веря ни единому её слову.       Потому что, если вдруг она не выдумала, как это обычно бывало, погоню, если опальный командующий помогает не от мелкой корысти, а вписал их в какие-то опасные интриги против нового короля — Демет не должен оставаться рядом. Чужие чудища не вредят, если к ним не приближаться слишком близко, а значит, чем дальше будет Самбия, тем будет лучше.       В бегстве не было чести, с какой стороны не посмотри, но он обещал вернуться домой до осени.       Хорошо, что мать всё выдумала.

***

       Припасы стали заканчиваться только недели через четыре. И недели эти, надо сказать, были скучными до тошноты.        Бор с матерью за вином всё вспоминали прошлое. Их разговоры были похожи один на другой обилием неуместных подробностей и непонятных полунамёков. Даже если бы Демет попытался узнать что-то полезное из этой болтовни — вряд ли бы вышло. Да и говорил в основном один Бор — мать была слаба и рассеяна от ненужных беспокойств и недостатка сна, даже про своего Анги Дина отчего-то вспоминать не спешила. В кои-то веки.        С Бором Демет и сам пытался говорить, но без толку. В бывшем командующем флотом непостижимым образом сплелись дворянское воспитание и солдатская грубость, строгость и панибратство, но было в нём и кое-что постоянное — резкость и любовь к пустой болтовне. Сначала он травил военные байки. Демет слушал внимательно и в ответ делился со старым моряком мелкими случаями из жизни лейкхольских гвардейцев. Но так как жизнь в Лейкхоле всё же оставалась спокойной, несмотря на редкие проделки Демета, а командующий за всё время службы был в Океане от силы раз шесть, байки закончились довольно скоро. И если Демет, поняв, что ему больше нечего рассказывать, просто замолчал, то Бор начал всё сначала. Второй, третий, пятый раз. Он грузно отмерял шаги толстыми ногами, шумно втягивал воздух уродливым, свёрнутым набок носом, отвратительно дёргал клочьями опалённых бровей, впивался взглядом пустых серых глаз в глаза чужие и говорил резко хриплым басом. Одно и то же. Практически слово в слово.       Иногда Демету казалось, что он готов выбросить Бора за борт. Он легко находил для этого поводы: уродство, настойчивость, возможная вхожесть в стан бунтовщиков, но умом понимал, насколько это глупо. Гвардейцу не пристало.        Ждать компании от гребцов тоже оказалось бессмысленно — те не говорили ни с кем, кроме начальства. Целыми днями они сидели на своих жёстких скамьях, наблюдая за течением и руслом, а на ночь направляли лодку к берегу. И там, на берегу, тоже ничего не менялось: чаща, чаща, чаща — и ничего более. Только солнце каждое утро жалило всё сильнее. Но приевшуюся картину, наконец, сменили аккуратные деревянные домики, и Бор выбрал для пополнения запасов близкий Мёрфедж — город, с пейзажами кроме лесных и людьми, чьи лица не скрыты серой тканью. Людьми, что никогда не слышали об Анги Дине… Праматери, знали бы вы, как Демету было тесно в одной, пусть даже и большой лодке! Конечно, он не захотел оставаться на причале.       Мать попыталась было отговорить, но он не стал и слушать — просто спрыгнул на берег и пошёл за гребцами. Бор не останавливал. Только присвистнул, подзывая ещё одного для сопровождения, будто собаку.       Мерзкий человек…        А вот город Демету понравился. Он напоминал любимый Лейкхол широтой улиц, но если лейкхольские строения очаровывали своей лёгкостью, то мёрфеджские наоборот: смотрелись внушительно, даже будучи выстроенными из дерева. В Мёрфедже всё казалось крепким и надёжным: мостовая — ровной, коровы и лошади — сытыми, дети — здоровыми, женщины — практичными, а мужчины — сильными. Приземистый замок, высившийся на западе, как будто и вовсе поддерживал своими зубцами весь небесный свод. Так посмотришь — и не поверишь, что над городом власть имеет плосколицый боров с порванным ухом… Как там их, здешних лордов? Бриеры? Демет, не сдержавшись, фыркнул. Да, насколько он помнил по Лейкхолу, лорд Мёрфеджа — всем лордам лорд. Здоровенный мужик, а визжит из-за недосоленой похлёбки, как та ещё капризная девчонка.        Воздух становился всё суше. Чем дальше они отходили от Кан, тем больше хотелось Демету пить. Он схватился было за флягу, но вспомнил, что та давно пустует. «Если везде вокруг тебя сладкая и прохладная вода, зачем заключать её туда, где она нагреется и потеряет свой вкус?» — рассуждал он в пути. Вот и аукнулось. Сейчас воды не было вовсе — ни прохладной, ни тёплой. Только блестящие от пота лица и раскалённая мостовая.       Его спас один из гребцов, высокий, того что Бор послал в сопровождение. Выглянула из-под плаща рука, не по погоде обёрнутая в перчатку — и вот Демет уже жадно приник к предложенной фляге. Тёплая жидкость вливалась в горло легко, словно воздух при дыхании, редкие капли текли по подбородку, застревая в отросшей за время путешествия щетине. Остановиться он заставил себя с трудом, но ёмкость всё-таки отдал, прежде осушив её наполовину. Взгляд случайно зацепился за другого гребца — крепкого паренька лет тринадцати.        — Тряпки снимем, может? Плащи эти серые. Жарковато.        Хозяин фляги покачал головой. Черты его едва угадывались в глубокой тени широкого, низко надвинутого капюшона.        — Лорд указаний не дал, а лично я не советую.        — Чего это?        — Капюшон — штука нужная. Особенно в городе. Особенно, когда от кого-то бежишь.        — От кого? — тряхнул головой Демет. Капюшон начал сползать, но он его удержал.        — Ты мне скажи, если сам знаешь, — насмешливо откликнулся гребец.        Демет раздражённо двинул туда-сюда челюстью.        — Мож, малому воды дашь?        Гребец хмыкнул. Потряс флягой и повернулся к мальчишке, позволив разглядеть под капюшоном помимо острого подбородка ещё и кривую, съехавшую на бок ухмылку:        — Господин Тео, пить изволите?        Мальчик сурово сжал губы. От лба к подбородку скатилась капелька пота:        — Нет. Я не скот какой.        Демет непонимающе нахмурился. Гребец вместо пояснения вернул ему флягу: оставь себе, мол.        Они вышли к главному рынку. Ряд крепких домиков завершился до неожиданности резко, словно обрубил кто-то. Демет чувствовал себя, как на краю обрыва. Говорят, главный рынок столицы был в несколько раз больше мёрфеджского, но он не верил. Огромное, пестрящее лотками, товаром и людьми пространство виднелось впереди — рынок Мёрфеджа казался огромным цветным морем. Аж дух перехватило.        На плечо опустилась лёгкая ладонь. Обернувшись, Демет встретился взглядом с усталыми серыми глазами всё того же гребца и наконец смог рассмотреть его лицо — загорелое, со впалыми щеками и резко очерченными, до отторжения выдающимися скулами. Казалось, ему лет под сорок, и он сыт всем по горло, да вот слова, срывавшиеся с тонких губ, их по-мальчишески дурашливый тон — внешности не подходили:        — Красота она красотой, но ты не обманывайся. Это город прохвостов и карманников. Не Фраундтаун, конечно, но найдёт чем впечатлить. Неприятности при большом хотении найти можно.        — При большом-то хотении везде можно. Но щас я хочу только пройтись, так что иди-ка к миртсу.        — Да кто тебе не даёт? Ходи, смотри, деньги проматывай — нужное мы с детишками сами купим. Предупреждаю просто, — гребец, обведя рынок широким жестом, сложил руки на груди. — Дорогу к пристани найдёшь?        — Я на дурака похож?        — По крайней мере, они на тебя — да… — Он вскинул ладони. — Да не напрягайся! Иди, если хочешь, остановить не посмею. Только гуляй недолго, и за вещичками следи.        Демет резковато кивнул и прошёл мимо настойчивого попутчика так, что всколыхнулись полы его плаща. Больше всего он не любил наставлений от незнакомцев.        — Но не покупай бакашиков! Ни за что не покупай! Это опасно в наше неспокойное время!.. И девок не лапай! Они тебя ещё получше облапают и будешь тут стоять, обдуваемый ветерком!.. — донеслось вслед.        Демет остановился. Немного помедлив, развернулся.        — Какие, тьма тебя забери, бакашики?! — проорал в ответ.        Взгляд заметался по сторонам, выискивая шутника в толпе. Не выходило. Будто растворился.        — Тьма, — пробурчал Демет и поглубже надвинул капюшон. Нечего местным любоваться на его красное от злости и смущения лицо.       Рынок жил своей жизнью. Зазывали к лоткам торговцы, возмущались ценами покупатели, звенел смех, золотые «минацисовы» и серебряные «вордеровы» пекты. Над площадью стоял живой весёлый гам, и с каждым шагом уголки губ Демета медленно ползли вверх.       — Лошади! Лучшие роунтские лошади! Чёрные скакуны с Пролива — в почёте даже у легиона «февир эдлес»! Приберрские тяговые — сильнее не найдёшь на всём Илкеэне!..       — Кулоны, браслеты, кольца от ювелиров Эмонрива из местных самоцветов! Цены низкие, как на ярмарке Кукловодов!..       — Вина из Гридена и Долеи! Десятилетняя выдержка, Праматерями клянусь! Аканский сидр! Эль из Скорбины!..       Праматери, и для чего куда-то плыть в непутёвой лодке? Какой Лирн, зачем ему это нужно? Столько людей вокруг, столько простора… Да даже этим обжигающим воздухом дышится свободней, чем стылой речной прохладой!       — Обдираловка, уважаемый, чистейший обман, — пробрюзжал какой-то пухлый, хорошо одетый господин у одного из прилавков. На носу у него блестели прозрачные стёклышки в тонкой оправе, и Демет остановился, рассматривая их. — Всем известно, что эти грязные существа, стоит их выпустить, улетают в Равентен.       — Да ну, господин? — невозмутимо отозвался торговец, просовывая сквозь прутья клетки яблочную дольку.       — Отчего ерничаешь, уважаемый? Я плачу деньги за товар, а товар улетает!..       Одна из пленниц, ладненькая птичка с голубыми пёрышками, аккуратно подцепила пищу когтями. Нежно прощебетала что-то, подзывая соседок. Клювики у них были маленькие и изящно изогнутые. Одна из птичек заметила Демета и, склонив голову, внимательно на него посмотрела. Затем расправила сильное крыло, будто хвастаясь. Вылетевший из клюва звук походил на человеческий вздох.       Закололо от воспоминаний где-то между рёбер, но Демет улыбнулся. Он, глядя на красивую птаху, думал лишь о вторых шансах и надеждах на светлое будущее.       — Я только чтоб увидеть заплатил бы, — сказал, ни к кому не обращаясь.       Представительный господин встрепенулся:       — А я платил — за птицу! Быть может, вы дурак или дикарь, но я эту живность видел и без того — в Деугроу!       — Ну, значит, дурак, — пожал плечами Демет, мудро не уточняя, кого из них двоих имел в виду.       Господин презрительно посмотрел на него снизу вверх. Вдруг подскочил. Обернулся, вцепился в руку какому-то чумазому мальчишке. Тот противно, отрывисто захныкал и попытался вырваться, но господин был не из слабых.       — Мелкий поганец! Воруют среди бела дня!.. А этот отвлекает! Объединяются для грязных дел, уважаемый! А ещё один из древних городов… Куда катится мир, уважаемый!       Демет глянул на хнычущего мальчика с раздражением. Как там гребец говорил? «Город воров и карманников»? Да, вот теперь видно эту падаль.       — Чего ради мне красть, если своё есть? — Демет похлопал по висящим на поясе мешочкам, но господина гораздо больше впечатлил покоящийся в дорогих ножнах меч.       — Ох, так вы гвардеец, уважаемый, — он немного смутился, пальцы, держащие мальчишку, непроизвольно разжались. Тот упал на мостовую, ойкнул. Но достаточно ловко перевернулся и гибко шмыгнул в толпу, прежде чем господин успел поймать его хотя бы взглядом. Карманники они такие — изворотливые и ядовитые, словно змеи.       — Примите мои глубочайшие извинения. Всё эти глупые птицы…       — Бывает, — коротко буркнул Демет. Птички в своей клетке на прощанье тоскливо заохали.       И ничего они не глупые. Умные достаточно, чтобы спасти кому-то жизнь.       Демет шёл, размазывая по лицу пот и методично осушая флягу. Хорошее настроение возвращаться не желало. Похожие меж собой зазывания торгашей начали ему надоедать, разнообразие товаров казалось излишним, торговые ряды сливались во что-то многоцветное и бесконечно мельтешащее. Стала поднывать в колене от долгой ходьбы больная нога, но шага Демет не сбавил. Местные, прогуливающиеся медленно и степенно, вслед ему прямо-таки таращились. Становилось тяжело в голове. Взор застилали стайки непонятных красных мотыльков. Демет остановился, немного глотнул из фляги. Картина нисколько не изменилась — напекло, наверно.       Заметив какую-то палатку, он нырнул под её свод. Там было тепло, что после жары снаружи казалось почти прохладой. Красные пятна, застилающие взор, стали сначала чёрными, потом серыми, вскоре совсем растворившись. Демет наконец смог осмотреться. Но, сделав это, смутился и решил и уйти — здесь продавали украшения. Он уже вернулся ко входу, уже склонил голову, чтобы не стукнуться о поддерживающий полог брус. Но так и не покинул палатки.       Их бессмысленное путешествие скоро закончится — так или иначе. Демет ни секунды в этом не сомневался. И тогда лучше вернуться в Лейкхол с подарком — все знают, как Шазилия любит подношения. А мать… Самбия пусть остаётся в Лирне со своими родичами, иль ещё где в голову взбредёт. Он знал дочерей, которые нарекали матерей старыми ведьмами и сбегали из дома. Он знал сыновей, которые разменивали родительские деньги и честь на игры и выпивку. Они не считали это ужасным, и сны их были спокойны, богини, чьи законы Демет хранил, против подобного не возражали… Так почему он всё ещё отгоняет чужих чудищ?       Демет неумело примерялся к амулетам со священными камнями для Шазилии: красными и пурпурными гранатами, бирюзой, янтарём и малахитом. Но по итогу выложил половину одного из своих кошелей за кинжал со странным лезвием. Такой Шазилии тоже пригодится — для вечерних служб.       Продолжил обход бесконечных рядов Демет уже чуть прихрамывая. Он озадаченно вертел кинжал в руках. Выглядел тот странно. Узорчатое белое лезвие казалось почти невесомым, а серебряная рукоять наоборот: была тяжела и хранила в себе кроваво-красный рубин.       За стоящей рядом телегой сверкнули голодные глаза знакомого мальчишки-карманника, и Демет повернул в другую сторону. Не хватало ещё оставшихся монет лишиться. Что он тогда матери скажет? Пусть он и не отчитывался перед ней, вряд ли у той были свои деньги…       Тьма! У матери же и впрямь не было денег! Мысль немного вправила мозги, и Демет резко развернулся, дабы вернуть покупку, пока не поздно. Дурак, какой он всё-таки дурак. Иногда и правда отца ничуть не лучше…       Что-то ударилось в бок. Кто-то растерянно ойкнул.       — Изви… няюсь, — Демет попытался отойти, но хрупкая девушка, врезавшаяся в него, испуганно замотала головой и впилась хорошенькими пальчиками в плащ.       — Помогите, господин гвардеец. Помогите, прошу вас.       Слова о том, что гвардеец-то он не здесь, а в Лейкхоле, застряли в горле при одном взгляде в молящие глаза. Голубые, как небо над ними, с тонкой зеленоватой короной у огромного зрачка. Что поделать, Демет был не прочь блеснуть перед прекрасными девами. Его жрица сама говорила, что страсть к другому — совсем не измена, а помощь нуждающимся — один из древних постулатов Праматерей.       — Чем помочь?       Дева трепетно захлопала длиннющими ресницами, не собираясь отстраняться. Нечто внутри тревожно и опасливо заколыхалось, предчувствуя недоброе. Демет насторожился против воли. Интересно.       — У меня кружится голова, господин гвардеец, а люди… Люди у нас жестокие, никому дела нет… Я живу вон в том переулке, совсем не далеко.       Демет отдалился от галдящей рыночной площади и направился туда, куда просили, придерживая деву за талию. Нечто ещё некоторое время скреблось изнутри, но затем вроде как устало и затихло. И хорошо. Демет и так всё понял, нечего тут. Просьба глупая, лицо слишком смазливое и наигранно невинное, походка слишком уверенная для больной. Заманивает. К бандитам каким-нибудь, не иначе. А если так — он им устроит, чтоб неповадно было, повеселится. Сколько он таких уже проучил с Жоком, Ледом и другими, ещё в бытность свою стражником? Да не счесть.       В переулке было темно и непривычно тихо, но также опаляюще жарко как и там, откуда они ушли. В едва различимом просвете меж домов всё ещё виднелась безоблачная лазурь, но внизу пахло нагретой пылью, ржавчиной и мухами. Здесь было тесно. Вдвоём они еле протискивались в зазор между рядами покосившихся домов. Тёмные, мрачные, скалящиеся пустотой оконных проёмов, кое-где наспех забитых досками, они будто презрительно отшатнулись от грязных соседей, да так и застыли, неприветливо нависая над прохожими. Так близко от главной улицы Мёрфеджа, так далеко от его лживой надёжности… До жути.       Становилось тревожно. Он то и дело поднимал взор к небу, чтобы убедиться, что нету здесь той самой несуществующей Тьмы, что владела разумом Роака. Что не следит она за глупым человеком десятками жёлтых глаз. Демет тряхнул рыжей головой, вызвав у сопровождаемой девицы странный ленивый интерес. «Какие здесь равентенцы? Они в столице, что им вдруг тут станет надо? Напугали сами себя старики, и я, как дурак, туда же. И кинжал этот… Великая Тьма из «Уроков» Праматерей! Ага, как же! Ну её. И серокожих в их золотых доспехах — к миртсу».       Через несколько десятков метров зазор немного расширился, встретившись с таким же узким проходом, идущим поперёк: для засады в такой тесноте — лучшее место. И точно: оттуда медленно, вразвалку вышли два здоровых бугая. Демет напрягся, но остался на месте. Поджидавшие его фигуры со своими покрытыми пылью головами и рваными стёганками равентенцами не были. Всего лишь бандиты, какая неожиданность.       — Гвардеец, — выплюнул один из них и сделал шаг вперёд.       Откуда-то вынырнул знакомый мальчишка-карманник, пригибаясь к грязным камням мостовой, и протянул обмотанную тряпьём ладонь. Кто-то из парочки кинул в грязь блестящую монетку. Мальчик зашарил по земле.       Доложил, сопляк. Едва до пояса им, а всё туда же — падаль. Демет выругался. Хотел вынуть меч, рукоять которого сжимал всё это время, но того на месте уже не было, как и прекрасной незнакомки. «Знал же, что проводят, дурень, как умудрился?.. Мать сумасшедшая? Да это у тебя с башкой плохо, Синарик! Вот Тьма!..»       — Ручками работать не могёшь, а, гвардеец? — первый грабитель, видимо главный, заметив нелепые трепыхания жертвы, остановился на расстоянии нескольких шагов, досадливо склонил голову к плечу. За спиной сверкнуло кривое лезвие. — А где же твой ме-е-еч?       Второй истерично и надрывно захохотал. Значит, эти не просто деньги забирают, они и в крови запачкаться не гнушаются. Ну это ничего.       Левая рука судорожно сжалась на рукояти бесполезного раньше кинжала с рубином. Он со второй попытки вынул клинок из ножен. Грабитель недоверчиво хмыкнул. Рожа у него была уродливая, вся в шрамах, будто свой ножик он испробовал в первую очередь на себе самом.       — Хра-а-абрый гвардеец, — снова протянул.       Повторять звание своей жертвы главарю невероятно нравилось.       — Ну? Ещё чего скажешь, или потанцуем, красавица?.. — Демет глубоко вдохнул. Сделал резкий и наверняка бесполезный выпад.       Грабитель уклонился и попытался прочертить ножом по его груди. Своего толстого, жующего сухарь дружка он отчего-то даже и не звал. Решил, наверное, что сам справится. Не без причин.       «Всё-то ты куда-то лезешь, Синарик. Подумать башкой — не судьба. Невдомёк, что-то, что стражники втроём делают, одному — не вытянуть», — Демет торопливо облизнул треснувшую от жары губу, судорожно соображая. Тьма. А ведь если пришибут, мать точно решит, что это её Анги Дин. Демет представил её искривлённое горем и ужасом лицо, её пустые синие глаза и пальцы, рьяно пытающие подол. Дурак. Какой же всё-таки дурак.       Нет, не дождутся, падаль!       Демет двинул бандиту локтем по носу, заставив отстраниться. Наугад саданул кинжалом. Плашмя ударилось о стёганку неудобно лёгкое лезвие. Прогнулось, к недоумению обоих. Мелькнуло лезвие кривое. Массивный Демет не успел увернуться до конца, заныла под ключицами тонкая свежая полоска. Снова ударил: по пальцам, сомкнутым на рукояти, в живот и по лицу. Бандит отпрянул, выронив оружие. Ошалело повёл головой, пытаясь вдохнуть. Прислонил ладонь к сломанному носу, подставляя её под льющую кровь.       Здесь бы и закончить. Засадить белое остриё… куда-нибудь. Но Демет лишь пнул подальше чужой клинок и настороженно попятился назад, к площади: гвардейцы, они ведь то же, что когда-то рыцари, а рыцари не добивают безоружных. Позвать бы местную стражу, да вот что-то он их на площади не видал. Да и не услышит никто отсюда. Хитро придумали, падаль. Съехавший в потасовке капюшон болтался за спиной, отчего-то почти тяжёлый. Главарь наконец отдышался и спустя миг заорал, что есть мочи:       — Гарм… Гарм, стражу кличь, это, кажись, Синарик, кого король ищет! Га-а-арм!       Демет без задней мысли повернул голову на зов и поскользнулся на каких-то помоях. Удар о землю выбил из лёгких весь воздух. Миртсова нога!       Он лежал на гудящей спине, шипя сквозь стиснутые зубы. Он уже в какой раз перестал понимать, что происходит. Преступников, зовущих стражу, в своей жизни Демет не встречал. Ну и тьма с ними. Королю он не нужен — за это можно быть спокойным, он ничего против закона не делал. Главное, чтоб в городе и впрямь не было равентенцев, а то эти бандитские хари его точно именно к ним оттащат. А уж серокожие разбираться не станут, кто обознался, а кто просто дурак — Демет наслышан. И тогда… Тогда снова будет казнь. Миртсова несправедливая казнь.       Толстяк на зов отвечать всё не спешил. Главарь подошёл ближе, недовольно скривился, устав ждать, вся его рожа, казалось, пошла волнами. Хотел обернуться. Хотел, но его встретил смертоносный белоснежный росчерк. Одно движение — и из широкого надреза в горле брызнула кровь. Мягко повалилось набок тело, отстранённое рукой убийцы. Легко прошелестели приближающиеся шаги.       Демет сжал кинжал до хруста в костях, готовый драться дальше, несмотря на боль. Если с ним что-то случится, мать окончательно лишится рассудка. Но не было больше белых вспышек. Лишь неестественно чистые сапоги спасителя неспешно и беззвучно переместились ближе к спасённому. Демет хотел сделать подсечку. Как раз силился перекричать мыслями звон в голове, когда наверху вкрадчиво прозвучал знакомый голос:       — Лапал девку? Признайся, лапал. И как, стоило оно того?..       Демет вскинул голову. Гребец протянул ему узкую, но крепкую ладонь. Затянутую в перчатку ладонь бывалого путешественника. Руку шутника и убийцы. Демет схватился за неё, встал, загоняя куда подальше накатившее головокружение. И тут же толкнул своего спасителя к стене.       Помощники, «рады служить Самбии Синарик»… тьфу ты! Не осталось в мире никакой бескорыстной помощи, только люди, гнусные настолько, что готовы дурить даже больных женщин.       Демет дёрнул за капюшон. Сглотнул, отшатнувшись. Встал в стойку, загородившись кинжалом. Дыхание неприятно клокотало в горящей от мёрфеджского жара глотке.       — Что? — мрачно вопросил «гребец», складывая руки у груди.       Острый безволосый подбородок, небольшой хищный нос, резкие черты, грубая, в крупных порах и мелких шрамах кожа. Чуть ниже заострённых ушей спускались выбившиеся из узла белые и тонкие, как паутина, пряди. Роак в своё время рассказывал много страшного о тех, кто выглядел так же, а Демет слишком внимательно слушал.       — Ты из снежных, — недружелюбно объявил он, крепче обхватывая рукоять.       — Точно? Уверен? Сам бы на себя я никогда так плохо не подумал.       Демет нервно двинул вправо-влево челюстью. Связные мысли отчего-то не спешили возвращаться в голову.       — Но Колдом… вы же… того… не выходите… А ты этих... — он, не отводя взгляда от противника, указал свободной рукой в сторону мертвецов.       — Ах, я убил бандитов, как теперь с этим жить? — со скукой протянул снежный. Вздохнул и продолжил уже серьёзнее. — Колдом не открывал охоту на ханжей, выдохни уже. Нас ждут.       Демет ещё раз внимательно посмотрел на его загорелое лицо, глаза, пусть в чём-то неуловимом неправильные, но серые и живые, чуть отдающие зеленью в грязной темноте переулка. Роак однажды говорил, что неподвижные охотники Колдома неотличимы в белых одеждах от сугробов вокруг и могут сидеть в засаде часами. Этот не смог бы.       — Сам ты хан... баба. Ещё и кермитар, наверное.       Полукровка свёл белые брови — что-то между строгостью и насмешкой. Чудно́.       — Да ты начитан. Тебя не проведёшь. А теперь убери кинжал и пойдём. — Он спокойно отвёл от себя руку с оружием и двинулся дальше по переулку. Крови почти не было заметно в пыли и на облепленных засохшей грязью деревяшках стен. Не знай Демет, что она там всё-таки была, не догадался бы ни за что. Наверное, под мерзкими шмотьями грязи ало-бурых пятен пряталось ещё больше.       Он некоторое время оставался на месте, раздумывая, идти ли следом, но компания изувеченных грабителей была не лучше. Хотел пнуть уродливую голову мёртвого главаря, но нахмурился и прошёл мимо. Хотел рвануть вперёд и засадить тонкий кинжал в беззащитную пока шею своего спасителя, но это было бы уже слишком. Всё это.       Полукровка на мгновение замешкался у трупа толстяка, обтирая белые клинки об его одежду. Обыденно. Лишил кого-то жизни «гребец» далеко не в первый раз и не в последний. Он точно убийца. А убийцы должны быть наказаны, как того велит закон. Кому, как не гвардейцу его исполнять?.. Вот только закон сейчас — равентенцы. А равентенцы — и сами убийцы. Это одних надо наказывать, а на других глаз не поднимать? Вот же… Это всё Тадор! Опять загадил ему голову!       Демет покосился недоверчиво и поправил капюшон. Глупо бояться. Если бы «гребец» хотел навредить — навредил бы, пусть и смысла в этом нет никакого: Демет никто… Но тогда ведь и спасать его смысла не было тоже. А спасли.       — Что ты здесь забыл? — спросил Демет. Вышло почти с угрозой. Не так оно задумывалось.       — А ты не рад?       Клинки, после лихого оборота в ловких пальцах, спрятались под серым плащом, белую макушку снова скрыл капюшон.       — Рад, отчего не радоваться, коль жив, — ничего другого ответить Демет не мог, вопрос подобрали отменно. — Значит, ты не гребец?       — Пожалуй, не только гребец. Пойдём.       — Разве этих не нужно…       — Думаю, когда их найдут, то не сильно удивятся. А мы спешим. Пойдём, хватит уже бесцельно очами сверкать.       — Убийца вперёд, — предупредил Демет. Лезвие он всё ещё не убрал — так оно спокойней.       Полукровка вздохнул. Примирительно выставил ладони.       — Убийца вперёд, — напряжённо повторил Демет.       Тот глянул оценивающе. Однобоко ухмыльнулся. Спокойно повернулся спиной:       — Кинжал всё равно спрячь. А то люди подумают лишнее.       Они свернули в проулок. С убийцей идти было всяко быстрее, чем с притворяющейся полумертвой воровкой. Насчёт лучше — вопрос спорный. Но быстрее. Узкие несуразные дома скоро сменяли один другой. Тесный проход вилял, но в итоге вышел именно туда, куда требовалось — к рынку. Теперь его простор, пестрота и гам Демета не поражали, не восхищали и не развлекали. Лишь заставляли чаще оглядываться и держаться за скрытый полой кинжал да за оставшийся целым мешочек на поясе.       Полукровка, резко остановившись, положил ладонь ему на плечо и показал куда-то за торговые ряды. Демет от этого безобидного жеста ощутимо вздрогнул, но тот будто и не заметил.       — Сейчас нам на пристань. Припасы уже закупили и доставили, пока ты обжимался со всякими актрисульками.       — С воровкой, — намеренно поправил Демет.       Полукровка посмотрел чуть прищурившись, но в этот раз от едкости удержался. Вместо неё впихнул Демету какую-то синюю склянку. Демет повертел её в руках, а затем без особого воодушевления потряс.       — Снотворное, — налюбовавшись на его действия, пояснил «гребец». — Чтоб твоя матушка не шаталась по ночам, мешая спать остальным, надо по паре капель добавлять в питьё.       Демет взглянул на склянку ещё раз.       — Снотворное? — повторил он.       — Настойка на дрём-листе. Полезная штука. Женщине, у которой я жил в Растеде, вечно снились кошмары, если забывала выпить. А выпивала — так спала слаще младенчика.       Наверное, нет ничего глупей, чем принимать что-либо из рук человека, заведомо способного на убийство. Демет и не собирался принимать всерьёз. В смысле, давать матери он эту муть не собирался. Взял, потерял, забыл. Главное, чтобы полукровка не думал лишнего. Правда, пока подвоха не чувствовалось совсем, а чувствовать подвохи Демет умел. Что не всегда своего чутья слушался, себе во зло, — это уж дело другое, но за всё время то не подвело ещё ни разу. А Демет Синарик не из тех, кто дважды наступает в волчий капкан.       Синяя склянка затерялась в кошеле.       — Мудро, — одобрил полукровка, не скрывая усмешки. — Пойдём.       Но Демет не пошёл. Затылок кольнул чей-то испуганный взгляд: из-за очередного лотка, незамеченный его хозяином, выглядывал мальчик с обёрнутыми рваньём ладонями. Глаза, светящиеся на буром лице, смотрели на высокую фигуру полукровки затравленно, с животным ужасом. Мальчик всё видел. Покалеченные тела, мёртвые глаза, кровь на стенах. Демету возможно даже стало бы жалко его, но эти блестящие от слёз глаза тоже принадлежали преступнику. Тому, кто совершил своё преступление совершенно точно против Демета, а не во имя его защиты. Если бы не этот мальчишка, возможно никого и не пришлось бы убивать. Побирушка, ободрыш, грязная крыса, из тех, что отравляют города. Падаль.       Демет дёрнул мальца на себя. Хозяин лотка глянул на них недовольно, но заметил лохмотья и, ничего не говоря, отошёл подальше.       — Пусти-и-и! — пронзительно завизжал оборванец, упираясь ногами в идеально ровную мостовую. Мальчишка пытался вырваться, выскользнуть, но не давало тряпьё. Взгляд его всё также испуганно метался по фигуре рядом.       Демет усилил хватку, и мальчик, ойкнув, наконец посмотрел и на него.       — Нет. Мы идём к страже.       Мальчик ненадолго затих, но только для того, чтобы через секунду снова завизжать.       — На рынке ведроголовых не ходит! Свободная торговля! Тупой. Чужеземный. Увалень!       Он с чувством наступил Демету на ногу. Тот прорычал сквозь зубы, но чужой руки не выпустил. Ещё бы оголодавшего зверька не удержать…       — У замка-то гвардейцы есть. Скучают, поди. А тут грязный сюрприз, — заметил Демет.       Мальчик противно захныкал.       — Отпусти, — практически приказал стоящий до того молча полукровка.       — С чего это?       Полукровка сделал пару шагов и теперь смотрел на собеседника сверху-вниз.       — Недуг твоей матушки не наследуется часом? Припомни переулок и ещё раз подумай: тебе стоит идти к гвардейцам?       Демету вспомнилось воодушевление, с каким мёртвый бандит собирался звать стражу. «Синарик» он сказал. Может ли действительно оказаться, что законопослушного лейкхольца объявили в розыск? Неизвестно, успела ли безумная Самбия натворить в столице дел. То, чего Демет опасался, могло уже случиться, и теперь он… кто? Сообщник, тоже бунтовщик? Преступник, как… этот?       Он разжал пальцы.       Полукровка что-то тихо прошептал, склонившись над мальчишкой, и оставил в его ладони три золотых пекта. Тот даже не шевельнулся. Лишь с сухих кровоточащих губ срывались суеверные возгласы. Глупый оборвыш.       Мальчишка растворился в толпе, и никто на рынке так больше и не обернулся. Равнодушные всё-таки вне Лейкхола люди.       — Пойдём, — велел «гребец».       Но Демет снова остался на месте.       — Деньги зачем ему всучил?       — Он работал на наших почивших друзей. Теперь их нет, работы нет, и денег, представь себе. Он просто не выживет.       В голове Демета сказанные слова отчаянно не хотели обретать смысл.       — Ты заплатил потому, что он не сможет больше дурить людей?       — Чтобы жил.       — И дальше дурил людей.       Полукровка смотрел с прищуром, не моргая с полминуты, но промолчал. Странно легко для своего высокого роста развернулся и двинулся к причалу.       Демет быстро нагнал его и поплёлся рядом, зачем-то время от времени касаясь больного колена. Он давно уже знал, что это никак не поможет, знал с детства и с детства же этому не верил. Как не всегда верил и интуиции, зная, что она никогда ещё не подводила... Мальцу из числа гребцов он не задумываясь готов был дать флягу, крепкого и сытого — пожалел. Почему не нашлось жалости для другого, слабого и голодного, что не имел ничего?..       Да потому, что раздражал. Как Роак с его рыданиями, как вечно нервная мать. В груди холодило и тянуло — Демету не было места в чужих страданиях.       Он верил в то, что если держаться за больное место, всё само собой пройдёт. Что интуиция, вещающая об опасности, просто лжёт. Так легче. Ему и матери хватало, а когда всё время видишь боль, то скоро ничего кроме неё уже и не замечаешь.       Демет потряс головой, привычно пытаясь избавиться от лишних мыслей. Глубоко закопался, гляди-ка. Ещё чуть-чуть — и жалеть бы всякую падаль вздумал. Враки это. Лишь сам человек за свою жизнь в ответе, и если встал на тёмный путь — это его выбор.       Демет бросил взгляд на полукровку. Тот задумчиво следил за уходящими назад ровными мёрфеджскими домами.       — Имя твоё хоть какое? — поинтересовался скорее чтоб отвлечься, чем из истинного интереса.       Показалось, что полукровка после вопроса запнулся.       — Фарин, — последовало незамедлительно.       Демет вскинул брови и взглянул на него с подозрением:       — Равентенское?       «Гребец» выплюнул неуместный смешок:       — На равентенский лад — Фаррын.       — А по-колдомски?       Полукровка глянул на него, чуть склонив к плечу голову, как на диковинку.       — Фарион… А по-миртски — Фарриш.       — А…       — Забудь. Зови Фарином, не морочь голову. — Живой взгляд окинул раздвигающий ряды домов причал, многострадальную лодку со спущенным парусом. — Мне людей убивать удовольствия не доставляет, если интересно, — произнёс Фарин после недолгого молчания.       Демет угукнул. Конечно. Кому доставляет — у тех не только с честью, но и с головой не в порядке, а этот, вроде, даже соображает.       — Но и не воротит.       — Но и не воротит, — подтвердил он. Очередной шаг пришёлся на выбившийся из кладки камешек. Тот с глухим стуком полетел в молодую осинку. — Будто у таких как мы с мальчонкой выбор есть, чем зарабатывать… Боишься что ли, что и у тебя тоже выбора нет? Зря. Про закон реки Кан слышал?.. Хотя вряд ли лейкхольских гвардейцев этому учат…       Демет привычно двинул челюстью из стороны в сторону.       — Знаю. Не закон, так, бредни франдтаунских… — В голове стремительно сложились клинки, убийства и почёт к дурацкому закону. Заходили желваки. — Так ты наёмник? «Кто больше платит — тому верен»? «Да здравствует Мёртвый Лорд»? Так что ли? И как тебя обозвали? Языкастая Лошадь? Серый Куст?       — Бери выше. Белая Тень.       Демет с сомнением осмотрел Фарина, почему-то на миг допустив, что он не врёт. Но куда там — тот опять ухмылялся. Белая Тень — хлипкий болезненный уродец-полукровка? Ага, как же. Небось, он из самых дешёвых, кого просто для охраны нанимают.       Многие в наёмниках не видели ничего страшного. Другие делили: мол, наёмное войско — это даже хорошо, а вот наёмных убийц и контрабандистов казнить надо. Демет же для себя решил, что все наёмники — миртсовы отбросы. Один из этих тварей убил младшую Стотед, дочь лейкхольского лорда, пробравшись в полный гвардейцев замок. Леди Лолит была милой, доброй и щедрой, а Демет оказался в карауле именно в день её смерти и не успел остановить — только получить по голове. Обыденное дело какого-то проходимца, по слухам, как раз Белой Тени, отправило на плаху дюжину хороших ребят.       Голова за головой. Мячи с мясом и костями под винным соусом вниз по эшафоту. Тук-тук. Синарик двенадцатый, последний. Стоял с закрытыми глазами, с разбитым затылком, его торопили. «Вина долго ждавшим зевакам! Вина молчаливому лорду!» — жутко хохотал старый шут… Но отчего-то топор палача застрял в древесине. Лорд Стотед объявил помилование, наплёл что-то о доблестном сопротивлении убийце и ошибке. А на плече у него, искривляя осанку, сидела птица. Голубенькая, изящная, с нежненькими пёрышками. Птиц этих с тех пор Демет любил, пускай понятия не имел, кем была послана та, спасительная. А вот наёмников…       Фарин зачем-то снова подал голос:       — Продаётся всегда мастерство, не верность. В этом-то выбор, как ни крути, всегда есть. Каждый сам решает, кому её отдать, каждый в своём праве. Солдат, наёмник… Заслужишь его верность — настоящую верность — и монета побоку. Ты же гвардеец, должен понимать.       — Не сравнивай воина и продажную шваль.       — Я и не сравниваю. Так, мысли вслух.       — Думай молча. Выхватишь от кого-нибудь.       — Пусть попробуют. Я не просто так ещё жив, с моим-то милым личиком… — Фарин однобоко ухмыльнулся и заорал, уже практически подойдя к лодке. — Командир! Я тут одного мудреца и храбреца нашёл! Мне за это награда полагается?..       С палубы донеслись сдерживаемые ругательства Бора. Облокотилась о борт бледная мать. Она смотрела то на Демета, то сквозь него, тонкие руки в выпирающих венах подрагивали. И Демет понял, что всё равно не может на неё злиться, что бы она ни сделала там, в столице. Демет не будет изматывать расспросами или обвинениями. Он просто вернётся с ней в ставший родным Лейкхол, без потерь и тревоги, вернётся к самой прекрасной женщине из всех живущих. И увезёт мать с собой. Пусть даже насильно, пусть даже… бессознательную.       — Спасибо, Фарин, — поблагодарил, сам до конца не понимая, за что именно.       Тот совершенно серьёзно подмигнул и взошёл на борт. Следом поднялся и сам Демет. Взгляды, обращённые на него, грязного и потрепанного, со стороны Бора и трёх гребцов были полны странного облегчения. Если бы Демет захотел, ему бы наверняка удалось это облегчение даже пощупать. Густое и холодное, как отсрочка приговорённого к смерти. Ему ли не узнать?..       — Ты знала, что среди них наёмники, мать?       Самбия несколько мгновений бессмысленно моргала и морщила лисий нос, пытаясь понять его слова. Праматери, как она ещё стоит на ногах? Она же так в реку свалится, если не поспит.       — Наёмники? И что? Демет, не надо этого всего твоего… А! — махнула рукой. Посмотрела устало в глаза. — Они просто любезно доставят нас в Лирн. Ты можешь доверять каждому на этой лодке, как самому себе. Правда же? Что твоё хвалёное предчувствие?       — Молчит, — сказал.       И уже в обед добавил в её питьё пару целебных капель.

***

      Через три недели лодка вплыла в восточные врата Эмонрива. Кан у своего устья необычайно расширялась, её берегов с середины не удавалось увидеть при всём желании, а в центре поток был бурным, потому бывший командующий флотом вёл своё судно по левому краю. Пустые глаза напряжённо всматривались в дно у берега, рука с кривыми отросшими ногтями цеплялась за заострённый нос лодки.       Долина Рос, куда их несло течением, находилась на юго-западе от Мёрфеджа. Она со всех сторон была окружена невысокими горами, даже у водной глади витала жаркая влага испарений. Бор снял свой плащ и камзол, снял даже сапоги, оставшись лишь в грубой рубахе и штанах. И Демет охотно признал, что никогда старый моряк не был более отвратительным. С его сальными и спутанными русыми волосами, с каплями пота на щетине и редких иглах подпалённых бровей. С блестящим уродливым носом и мясистой шеей. С обтянутым мокрой тканью тучным и вонючим телом и босыми косолапыми ногами со скрюченными пальцами. Быстрая Кан была холодна, а Бор со своими людьми чересчур спешили, чтобы тратить время на мытьё.       Демет довольствовался уже тем, что покорителя всея рек в ужасающем его величии не видит спящая мать. А последние недели мать и вправду могла спать: крепко, сладко, вздрагивая лишь при пробуждении. Наверное, ей даже виделись сны, но рассказывать о них она не спешила.       Мать не понимала, что с ней. Она глупо корила себя за то, что прохлаждается в дни мнимой опасности, но ничего поделать, разумеется, не могла. Демет снова и снова добавлял в её деревянную кружку чудесный голубоватый сон, и лицо разглаживалось, а губы расплывались в улыбке. Руки её больше не дрожали, а в груди Демета отчего-то снова тоскливо подвывало нечто.       Лодка шла чуть в отдалении от крутого берега. Демет сидел с закрытыми глазами у спущенного, как всегда, паруса. По лицу стекал тёплый пот. Было жарко и безразлично. Эмонрив с его причудливыми каменными башенками, мостиками и рвами, они проплыли, а значит тихо уйти теперь вряд ли получится. А чем ещё Демету заниматься? Обдумывать своё положение? Обдумывал уже, не понравилось. Пытаться расспросить мать? Он попробовал было, а она обвинила в нарушении клятвы упрямо решила и вправду молчать до Лирна.       Сначала Демета немного развлекал Фарин, притащивший откуда-то игральные кости, но теперь и он разговаривать не желал. Сидя на вёслах, полукровка был хмур и яростно целеустремлён. Очень долго Демет думал, что тот строит эту мину специально к моменту, когда он открывает глаза. Но, может, его просто доконали нечитаемые взгляды Бора и других гребцов, коими его вечно одаривали.       Эмонрив они уже проплыли… Эмонрив проплыли. Проплыли Эмонрив…       Демет ещё раз оглянулся. Прищурился. Двинул туда-сюда челюстью, раздумывая. Долина Рос со всех сторон окружена горами, раз уж Эмонрив проплыли — в Лирн другого пути нет. Так ведь? Или они теперь плывут не в Лирн — мать снова передумала и забыла об этом сказать? Ну да, зачем?..       Он глубоко вдохнул, подавляя раздражение, а затем подсел к ней и легонько потрепал по плечу.       — Мать, плывём куда? — спросил почти спокойно. — Разве из Долины Рос можно по воде до Лирна?       Мать заворочалась и медленно села на своей жёсткой постели. По-детски нахмурилась. Непонимающе огляделась вокруг. В каком-то щемящем ожидании за ней следил Бор. Напряжённо. Как за скалой, которая приблизилась непозволительно близко и вот-вот продырявит борт. В синих глазах медленно проявлялось узнавание, пока не раздвинуло сонные веки в выражении уже почти позабытого Деметом ужаса. Долина Рос у равентенцев под самым носом, но вряд ли дело только в этом — Лирн-то к ним и того ближе.       Мать встала. Губы гневно искривились, взгляд привычно наполнился безумием пополам со страхом. Диким, животным, неистовым.       — Греби к берегу, — мёртво прозвенел её голос.       Бор медленно отвернулся, словно не услышав. Гребцы не шелохнулись. Лишь Фарин едва заметно вздохнул.       — Греби к берегу, Бор, давай же!       Словно натянутая до предела струна, что вот-вот готова порваться. Демет поднялся, пытаясь успокоить её.       — Матушка… — ладонь опустилась на хрупкое плечо. Но Самбия скинула с себя руку и требовательно взглянула на Бора.       — Скажи, что мы не плывём дальше на юг.       Демет тоже ждал ответа. Эмонрив они проплыли, а это что-то, да значило.       Бор его требовательный взгляд зачем-то поймал. От моряка тянуло тоской, он был в этот момент похож на побитого пса. Слишком жалкого для жалости, слишком мерзкого для сострадания. Пнуть бы.       — Да, мы плывём в Деугроу. Амби, ради блага…       Но мать, конечно, не слушала. Юбка причудливо крутанулась. Самбия кинулась искать под лавками свою холщовую сумку.       — Чьего? Блага этого чудовища… — она обернулась и глаза её лихорадочно блеснули. Демет знал, что сейчас услышит. — …Анги Дина?! Я думала, ты одумался. Что не имеешь с ним дел. Но вы всё крутитесь вокруг, как шавки, ждёте ещё подачек!.. К берегу!..       Струна лопнула. Лодка застыла в изменчивой тишине воды. Самбия ни разу не упоминала проклятого имени за всё время их пути. Вот и конец. Бор наверняка поймёт, что у неё мозги не на месте. Демет уже почти наяву видел, как непонимающе распахнутся пустые глаза и бывший командующий поинтересуется глупым именем. Вот сейчас…       — Уверена? — серьёзно спросил Бор. Но причём тут Анги Дин, спрашивать и не думал. А значит, он уже знал.       Самбия отрывисто кивнула.       — К берегу, — махнул рукой командир. Вёсла дружно опустились в воду.       Демет покачал головой. Бухнулся на жёсткие доски скамьи, зарылся пальцами в грязные волосы. Этого быть не могло. В мысли отчаянно лез далёкий и смутный образ отца и момент, когда мать спешно собирала пожитки. «Анги Дин непредсказуем», — сказала Самбия тогда. А отец… Лас тогда тоже не спросил, о ком это она — только печально и понимающе кивнул. Но ведь это не может быть правдой.       Демет, забыв о неприязни, кинулся к Бору:       — Вы же брешете!       Между ними встал Фарин.       — Чем? — вяло отозвался Бор из-за его узкой спины.       — Вы не можете ей верить, она безумна! Свихнулась! — В несколько широких шагов Демет всё же оказался рядом и схватил его за грудки. — Чего вам от неё надо, отродье? Отвечай!       Бор ленивым «место, Тень» остановил Фарина и вопросительно покосился на Самбию. Та остервенело замотала головой. Шелестели вёсла.       — Ничего, — коротко и спокойно обрубил Бор, отцепив от себя чужие пальцы. — Я хотел только помочь, мальчик.       Его рубаху чуть приподнимал слабый ветер Долины Рос. Острый нос лодки скоро разрезал натянутую водную гладь.       — Мать старых сказок наслушалась. Анги Дина нет!       — Похоже, всё зря. Ты дурак, мальчик. А жаль…       Демет упрямо мотнул рыжей головой. На лице заходили желваки.       Берег был уже совсем близко. Отплыть от города они успели недалеко, и мягкий удар о причал случился довольно скоро. Фарин любезно помог Самбии сойти на мостки, подав руку, всё также скованную перчаткой. Демет вывалился следом со своим заплечным мешком.       Где-то внутри клокотала злость и почти детская обида то ли за жалкое и уничижительное «дурак» и «мальчик», то ли за нечаянную попытку лишить его очередного постулата, то ли всё же за неназванный мотив. Он оглянулся, но Бора уже не было на палубе. Лишь Фарин нервно барабанил по борту. Смотрел куда-то поверх лиц, поверх домов, туда, где синели горы.       — Помни про закон реки Кан, Демет. Пригодится в жизни. И береги себя. А то как потом тебе служить? — выдал полукровка, видно, почувствовав чужой взгляд, и ухмыльнулся.       На его загорелый лоб налипла паутина волос. Живые серые глаза были снова веселы, но до того наигранно, что Демету захотелось сплюнуть, желательно кое-кому в лицо. Он не был настроен на шутки. Сам он не преступник и не сумасшедший, чтобы снисходить до им подобных, чтобы выворачивать свою спокойную душу их страхами и их волнениями.       — Кто служить? Ты?!       Фарин сухо хохотнул.       — О, ты и представить не можешь, какая это злая ирония! Не смотри, что я наёмник. Ты не встречал и никогда не встретишь никого вернее меня.       Каждое слово — едкая насмешка. Будто месть ребёнка за отнятую игрушку…       Подожди-ка… Бор сказал «Тень» и мальчишка из Мёрфеджа говорил что-то про тень в своих проклятьях. Понадобилось пару мгновений, чтобы осознать. Он дёрнулся было, но лодка уже отчалила, разделяя их полосой воды. Как же, тьма побери, смешно.       — Наёмник! Падаль! Продажная шваль! Знаешь сколько людей. В Лейкхоле. Тварь!       — В другой раз продолжим, а то там твоя леди-мать убежала, — Фарин то ли устало, то ли лениво отдал честь. — Будь и ты осторожен там, куда сбежишь, господин.       Из сомкнутых губ Демета готово было вылететь ещё что-то грубое, но, проследив взгляд наёмника, он кинулся за скользнувшей в толпу матерью.       Эмонрив был спокоен и медлителен. Жители, сонные и разморённые от жары, напоминали слизняков. А Демет решительно расталкивал их, не замечая на себе злых, недовольных и ошарашенных взглядов. Запоздало посетила голову мысль, что теперь так запросто ходить в толпе не следует, пока он не разберётся, по какому недоразумению его объявили в розыск, но всё равно ведь уже поздно, верно?.. Мать обнаружилась на главной площади, среди телег и извозчиков. Её юбка то и дело цеплялась за сочную траву между камней, и приходилось одёргивать ткань, прежде чем перейти к очередному владельцу телеги.       — В Лирн?.. Едете в Лирн? Нет?.. Кто согласится везти в Лирн?       Она повторяла это раз за разом, но в Лирн, выстроенный на берегу Алого моря равентенцев, никто ехать не желал. Кажется, стычки между пределами всё-таки ещё не закончилась. Вся эта затея изначально казалась глупой. Но Демет отчего-то наивно надеялся, что по дороге мать растеряет свой пыл или подумает своей головой. Если прятаться, так лучше в западном Колредже или восточном Крайфорте — он огорожен высокими стенами и, по слухам, магией, и туда кого попало и не пускают. Можно было податься куда угодно, только не в Лирн. Ведь худшее место, чтобы скрыться от равентенцев — юг, граничащий с их родиной. Не говоря уж, что и сам по себе город скверный. Местные купцы собрали себе армию из наёмничьих отбросов и вечно зарились с ней на соседние земли. Дед тоже был из купцов и превыше всего ценил свои лирнские интриги. Демет был уверен, что он их и на порог не пустит — мать из дома просто-напросто выгнали и назад не приглашали. Она либо сошла с ума, либо совсем отчаялась.       Самбия накручивала на пальцы зеленоватые пряди, уголок отчего-то бледных губ дёргался, а по лицу скатывалась влага. Вторая рука теребила лямку холщовой сумки. Тьма.       — Мать… — попробовал окликнуть Демет.       Та даже не обернулась, лишь отмахнулась беззлобно, будто от надоедливого насекомого. Демет остановился, не дойдя до неё нескольких шагов.       — Да знаю уже. Дура я. Спятившая. Но не мешай, прошу тебя. Помнишь же? Всё до Лирна.       Демет вновь почувствовал себя недалёким мальчиком, обнимающим мамины колени. Мальчиком, которого, единственного из местной ребятни, оставляют дома на каждую праздничную ярмарку, наказывают, даже не объясняя, за что именно — просто так нужно, поверь, потом спасибо скажешь... Возможно, ей самой всегда именно так и виделись их скитания. Будто она, мудрая, его защищает неведеньем от страшной угрозы. Но это было не так. Праматери, Демет всю жизнь знал, что не так!       — Мать, во что ты нас втянула?!       Она продолжала метаться от повозки к повозке, от лошади к лошади, от извозчика к извозчику, но тщетно. Движения её замедлялись, колени подкашивались, а дыхание перемежалось с хрипами. Так предсказуемо и всё-таки тоскливо.       Как он это ненавидел.       — Ты устала. До Лирна ничего нет, вернёмся уже в Лейкхол, а? Что мы шатаемся по южным пределам? Вдруг опять лирнским что в голову шибанёт и они нападут, пока будем в дороге? Или местные отвоевавшиеся налетят? — спокойно и покровительственно произнёс Демет, видя её состояние. Мать больна. Просто одержима. Это уже стало правильным и привычным. Что бы она не натворила, криками тут не поможешь.       Она вновь пошатнулась и с трудом подняла на сына глаза.       — Я не устала… я…       — В Лейкхоле тихо, жары нет. Вон, с тебя ручьём. В Лирне, рассказывали, ещё хуже, чем тут. Что там с тобой будет?       — В Лейкхоле найдут… В первую очередь будут… — мать потерянно приложила ладонь ко лбу и облокотилась на борт одной из повозок. — Не в этом…       — Анги Дин? Опять этот твой Анги Дин меня будет искать? — мрачно поинтересовался Демет. — Или те, кого ты на нас натравила?.. — понизил он голос.       — Нет… Нет… Анги Дин на юге… на юге… Статный, как король… Мой Анги Дин…       Мать расплылась в мечтательной улыбке и медленно стала съезжать на землю. Демет еле успел её поймать. Заметался взглядом по родному лицу. Неловко встряхнул мать за плечи, но вызвал лишь вздох: тонкие веки трепетали, но не поднимались. Мерзко захолодило где-то в груди. Что с ней? От жары поплохело? Тепловой… как его, удар? Может вправду он?.. Или это Фарин, грязный наёмник, в очередной раз вздумал кого-то убить?.. Дурак. Дурак. Дурак… Дурак!       Хрупкая фигура в его хватке вздрагивала, словно в лихорадке. Демет осторожно поднял её на руки.       — Расфумелись! Фто нада? Хорофую дрефесину оптираете? — заворчало чуть в стороне.       Демет уставился на дряхлого старика-возницу с недовольством и подозрением. Низкий, рябой, растрёпанный, с маслянистыми бусинками глаз — он отчего-то напомнил Синарику наглую крысу из Роакова дома. В любой другой ситуации к старику Демет ни за что бы не подошёл. Но он не знал, к кому ещё обратиться, и осторожничать будто бы не было времени.       — Знаешь, что с ней?       Старик фыркнул и с показной, ехидной заинтересованностью склонился. Желчное и дряблое лицо его застыло, а расшатанный кадык поднялся и ухнул вниз.       — Аилэ-Бейтэ-Церэ-Дайнэ-Идирэ-Фамирэ-и-Джарэ-нефиштая-сестра-их… — благоговейно зачастил возница старую молитву.       — Что с ней?! — грубо рявкнул Демет.       Старик вздрогнул. Глаза его потускнели и заполнились влагой, беззубый рот подрагивал, снова что-то произнося.       — Зелёный мор. Зелёный мор… Опять. Только профёл. Дети… Детки бешсащитные…       Демет ещё раз взглянул на мать. На шее её расходилась по венам тонкая ветвистая клякса — то ли голубая, то ли и впрямь зелёная. Руки заметно дрогнули, чуть не выпустив драгоценную ношу.       — Как это «зелёный мор»? Зелёный мор почти двадцать лет назад геранис того…       Старик закивал.       — Да-да… Дфатцать. А тут прифол… С месяц, аль тва. Страфный.       Демет помнил как жжётся эта зараза, заставляя кричать. Помнил, как погибали его маленькие товарищи, не дождавшись помощи, не дождавшись гераниса с сарверинами и их целительного счёта. До несостоявшейся казни проклятый мор был ужаснейшим из его кошмаров, будивших в холодном поту.       — Говоришь «опять»? Вылечили же? Значит, равентенцы… их сарверины ещё тут?       Старик злобно скривился.       — Сарферины, сарферины… Какие там сарферины? Скалозуп прифёл — дафе его валить не стали твои сарферины. Сын Колдуна убил… К Колдуну. К Колдуну тебе нада!       Демет яростно покачал головой.       — Настоящий колдун? Миртсопоклонник, кровавый маг, как в песнях? Брешешь?..       — Не, не крофафый мах. Проста зофём так. Он лефит зелёный мор. Только Колдун и лефит… Залась. Залась ну-ка. Зарасиф ефё ково… Заплати за дороку только. «Вордерофы» есть?       Демет глядел на морщинистую ладонь и не видел. Мать шевельнулась, и он, очнувшись, пихнул извозчику последний кошель. Устроился с матерью в телеге.       Такого освобождения он не желал себе никогда. Пусть только очнётся. Пусть только не умрёт, и тогда он попытается ей поверить. В Анги Дина, в судьбу… Да пусть даже и в Великую Тьму — всё едино! Шазилия поймёт, если он не вернётся к осени, быть может, она даже поможет, его прекрасная могущественная жрица. Но пусть Самбия Синарик не погибнет, думая, что собственный сын презирает её. Это не правда. Это никогда не было правдой…       Старик щербато оскалился и поспешил на свою скамеечку.       — Ехать куда, далеко?       Извозчик несильно подстегнул хлыстом своих крепких лошадёнок, и те двинулись с места, недовольно всхрапнув.       — А!.. Дегроф. Деревня такая больфая… Слыфал мофет?       В голове послушно всплыл треклятый «закон реки Кан»:       — И вот ты уже или в Деугроу, на рудниках, или в Равентене, в Синем Замке. И то не весь… — пробормотал Демет и фыркнул.       — А? — крикнул старик, не расслышав.       Демет покачал головой. Мать тяжело втянула воздух, и он чуть приподнял ей голову, помогая откашляться.       Сошли с лодки, а всё одно — поедут в Деугроу, другого выхода нет. Глупо как.       Нечто снова в панике царапалось у него в груди. Оно и ясно — Самбия Синарик в Деугроу не хотела. Но проблемы следовало решать по мере их поступления, а страхи матери, будь они хоть сотню раз обоснованы, всяко не стоили её жизни.