Ночь перед боем

Прошло почти тридцать лет, а я до сих пор иногда во сне вижу зимний лес. Он похож на заколдованную волшебную страну. Меня окружают вековые неподвижные сосны, синеватые тени от их стройных стволов лежат на искрящихся в лучах восходящего нетронутых сугробах. Я задираю голову, смотрю в пронзительной синевы чистое небо и улыбаюсь. Мне кажется, что макушки сосен достают до самых облаков. Я представляю, будто облака- это небесные белые кораблики, а сосны - крошечные пристани, связывающие небо и землю. Кругом стоит такая звенящая тишина, что порой кажется, будто весь лес уснул до самой весны, но это совсем не так, я знаю. Моя мама научила меня слушать и слышать. Я закрываю глаза и изо всех сил стараюсь дышать как можно тише. Если замереть и не двигаться, то можно уловить живые тонкие звуки, и я слышу, как маленькая юркая белка перепрыгивает с ветки на ветку, и потревоженный ею снег белой шапкой срывается с макушки столетней ели, рассыпаясь серебристой пылью, а зеленая еловая лапа еще долго колышется, освобожденная от снега. Я поворачиваю голову и снова улыбаюсь, услышав, как совсем рядом со мной у корней деревьев выбирается из норы маленький пушистый заяц и, приминая снег, дрожа и боязливо озираясь, перебегает от дерева к дереву, оставляя на снегу едва заметную цепочку следов. Где-то совсем вдалеке хрустят ветки, я знаю наверняка, что это огромный старый лось продирается через лесную чащу в поисках мха и ягеля. А чтобы услышать дятла, совсем не обязательно прислушиваться. Он совсем рядом, глухо стучит клювом по стволу мертвого дерева. Я открываю глаза и зачарованно смотрю по сторонам. Солнце такое яркое - оно отражается от кристальной белизны снега и слепит мне глаза, я жмурюсь и смаргиваю слезы. Дышу полной грудью и никак не могу надышаться. Ранним утром воздух такой необычный, он пахнет хвоей, а если вдохнуть еще глубже, то можно уловить запах далекого моря и дыма от костров в индейском поселении у подножья холма. -Шинай! Сынок! - я слышу голос матери, кажется, она позвала меня по имени. Я знаю, что она стоит у подножия холма и ждет меня. Я не вижу ее, но машу ей, зная, что она то точно видит меня. -Я сейчас, мама. Лови! Я маленький, а гора высоченная высоченная и такая крутая, что дух захватывает, когда смотришь вниз. Но я совсем не боюсь упасть. Я вообще ничего не боюсь. Ни высоты, ни темного леса, ни дикого зверя. Я бросаю на примятый снег оленью выделанную шкуру и сажусь на нее, смеюсь и толкаюсь ногами со всех своих сил. Ветер шумит у меня в ушах и треплет мои длинные волосы, а мороз щиплет кожу на щеках. Я лечу вниз с горы и жмурюсь от снежной пыли застилающей мне глаза. А мама стоит внизу и ждет меня, она тоже не боится, что я могу упасть, ну, может быть, боится совсем немного. Я хохочу и кубарем слетаю со шкуры и, визжа от восторга, приземляюсь в сугроб. -Шинай, ты снова убежал в лес без спроса, - мама тоже смеется, пытаясь вытащить меня из сугроба, но я тяну ее за руку, и вот мы уже вдвоем барахтаемся в снегу, а я так вообще ныряю в сугроб с головой, представляя, что это море. Мама кидает в меня снежком, но я смеюсь и уворачиваюсь, а потом вдруг бросаюсь к матери и обнимаю ее. - Вот, как я тебя сильно люблю, - я сжимаю ее плечи сильно-сильно и утыкаюсь холодным носом в ее теплую шею. От нее пахнет травами и свежевыпеченным хлебом. - И я тебя люблю, мой Воробушек. И я всегда буду рядом с тобой, даже тогда, когда ты останешься один, - мама чуть отстраняет меня и смотрит в мое ставшее вдруг серьезным лицо. - Улыбнись, Шинай, у тебя улыбка твоего отца... - Он не умеет улыбаться, - говорю я, поджимая губы, и снова пытаюсь уткнуться носом в мамину шею. - Можно я останусь тут? Я не хочу возвращаться туда. Там я один и никому не нужен, потому что я плохой. Очень плохой. Я так старался быть хорошим, но ничего не вышло. Я хочу быть с тобой, ведь я для тебя хороший... - Шинай, ты совсем не плохой. Ты очень очень хороший, - мама гладит меня по спутанным волосам и прижимает к своей груди. Только я совсем не слышу, как бьется ее сердце. - Не плачь, сынок, просто знай, что я очень люблю тебя, - ее нежные пальцы ласково стирают слезы с моих щек. - Мама, мне так стыдно, - я не смотрю матери в глаза, потому что мне и правда очень стыдно. Стыдно за то, что я мешаюсь у отца под ногами, стыдно, что я раздражаю его, а он наказывает меня за это, мне очень стыдно, что я ребенок. - Тебе стыдно? За что? - моя мама берет ладонями мои щеки и смотрит в мои глаза. - За то, что я маленький, - я выдыхаю и закрываю глаза. - За то, что мне всего шесть лет. - Быть ребенком совсем не стыдно. Все взрослые когда-то были детьми. И ты обязательно вырастешь, - мама сжимает мои замерзшие ладошки своими руками и улыбается мне, только теперь я вижу ее словно через дымку, и руки у нее холодные-холодные. Она медленно исчезает, и волшебный лес вокруг нас тает, будто мираж. - Я всегда буду рядом. В твоем сердце. А ты всегда сможешь увидеть меня в своих снах, стоит только очень сильно захотеть... Я мотаю головой и отчаянно кричу, пытаясь удержаться в объятиях матери, но сон исчезает, словно его и не было, и на меня снова наваливается темнота. Эдвард Тиг сидел в старом кресле возле постели сына, глядя на догорающие поленья в изящном и совершенно не вписывающемся в обстановку комнаты камине и размышлял о том, как теперь повернется его жизнь, и куда девать своего шестилетнего сынишку, которому, как он по-прежнему считал, на корабле среди головорезов совершенно не место. О том, чтобы искать безопасное прибежище для Джека в пиратском мире, теперь не могло быть и речи. Слишком много врагов и завистников было у капитана Тига, и многие из них рискнули бы навредить ребенку, чтобы поквитаться с его отцом за прошлые обиды. В голове Эдварда созрел один план, но он был настолько безрассуден, что Тиг и сам понимал его практически абсурдность и пока не делился своими соображениями ни с Сэмом, ни с глупышкой Лили, которая по-прежнему тешила себя пустыми надеждами, что мальчонка останется с ней. Впрочем, Лили, после той вспышки гнева, когда она накинулась на Тига с кулаками, почти все время молчала и лишь бросала на Эдварда суровые взгляды и поджимала губы, когда капитан пытался с ней заговорить. А старина Сэм так и вообще, после того, как Тиг отправил его найти хоть какаю-нибудь портниху, чтобы та сшила Джеку пару рубашек и штаны, ходил по дому Джеммы с глупой улыбкой на губах, а то и вовсе принимался насвистывать какую-нибудь незамысловатую мелодию. На все вопросы Эдварда старпом предпочитал отмалчиваться или вовсе отшучиваться и переводить разговор на другую тему. Суровому Тигу и в голову не могло прийти, что Сэм каждый вечер пропадает у той самой портнихи - очаровательной пышногрудой женщины средних лет с добрым лицом и задорными живыми глазами. Впрочем Эдварда романтичная настроенность его первого помощника сейчас совсем не интересовала. Капитан в душе очень переживал за своего маленького сына и чувствовал свою вину перед ним, правда, признаться об этом вслух почему-то было совсем непросто. - Джекки, что мне с тобой теперь делать? - Тиг протянул руку и дотронулся загрубевшей ладонью до щеки сына. Во сне мальчишка выглядел таким беззащитным и таким маленьким, словно ему было не больше четырех лет. Бледное лицо, синие губы, тени под глазами и исхудавшее тело, покрытое синяками и ранами - Эдварда захлестнула жалость к ребенку, который был совсем ни в чем не виноват и так жестоко расплатился за отцовскую ошибку. - Ты прости меня, Джекки, что так вышло. Знать, не получится из меня хорошего отца, - Тиг почти ласково провел ладонью по волосам сына, и резко отдернул руку, когда увидел несколько седых прядей под своими пальцами. Эдвард сжал кулаки, он готов был свернуть тонкую костлявую шею женщине, которая издевалась над шестилетним мальчишкой так, что у него поседели волосы от ужаса и боли. Тиг чувствовал, как кровь стучит в висках. Ослепленный яростью, Эдвард вдруг вскочил с кресла, роняя его с грохотом на пол, и резко замер с искривленным от злости лицом - маленький Джек проснулся после почти двух суток беспамятства и лежал, вжимаясь в постель и дрожа от страха, глядя на злющее лицо отца. В глазах мальчишки застыл животный ужас и такая боль, что Тиг невольно вздрогнул и отшатнулся, увидев словно в зеркале свое отражение в глазах сына. Джек не издал ни звука, только вдруг сильно-сильно зажмурился и сжался комочком, закрывая бледное личико ладошками. - Ну-ну, Джекки... - видя страх сына, злость Эдварда испарилась, сменившись замешательством и даже некоторым стыдом за свой срыв. Тиг очень медленно присел на кровать и, стараясь не причинить сыну боли, обнял мальчишку так бережно, как только умел. - Ну, не бойся. Чего ты? - чувствуя, как тело сына перестает дрожать в его руках, Эдвард прерывисто и тяжело вздохнул. - Тише, я на тебя не злюсь. Мужчина немного натянуто улыбнулся, доставая из-за пазухи рогатку, ту самую, из которой Джек стрелял в него в день смерти Амэдехи. Странно, но выбросить её так и не дошли руки, а потом как-то и не хватило духу. - Смотри, что у меня для тебя есть, - осторожно, будто дикому зверьку, пиратский капитан протянул Джеку руку с лежащей в ней игрушкой. - Видишь, я не выкинул ее, ведь ты у нас метко стреляешь. Шинай очень робко и совершенно молча взял у отца из рук свою рогатку и, закрыв глаза, прижал ее к себе. - Ты обязательно поправишься, Джекки, и говорить начнешь, - снова обняв сына, сказал Тиг словно сам себе, а не ему, глядя в стену перед собой. - Мы поплывем с тобой далеко... Через Атлантику... В Лондон.