Не трогай, мне всё же больно

      Чжинхван проклинает всё на свете. В особенности это утро. Оно ничуть не светлое, не яркое, не бодрое — и прочая херня, которую долбанный ведущий утреннего шоу всегда пытается втереть зрителям, улыбаясь так, будто всем нужно пересчитать количество его отбеленных зубов, и держа в руках кружку с дымящейся в ней жидкостью, белую и совсем непоколотую. Что же, можно позавидовать — у Чжинхвана нет ни одной целой.       Он тяжело встает со скрипучей кровати и еле волочит ноги в ванную. Чем-то заляпанное постоянно зеркало кажется сейчас еще более мерзким, ведь, скинув с себя одежду, Чжинхван обнажил своё ненавистное тело, свои краснючие еще со вчера запястья и теперь глупо пялится на эту картину опухшими глазами.       Он поворачивается пару раз, осматривает себя с ног до головы, чтобы начать этот день с мелкой доли надежды и любви к себе. Но находит только отвратительный образ, что нужно побыстрее разбить чем-нибудь тяжелым.       «Вау, и как у тебя получается с каждым днём выглядеть всё хуже и хуже. Да ты прирождённый талант в этом, чёрт возьми!»       Останавливает только, что денег на новую отражающую поверхность у него нет.       Ну вот и скажите теперь, кто он после этого? Не глупый ли мальчишка, гонящийся за чем-то, что укажет дорогу к светлому, счастливому будущему?       Ха, Чжинхван бы издевательски рассмеялся вам в лицо. Счастливое и светлое? Будущее? Боже, бред. Да, Чжинхвану свойственно иногда бредить. Он любит это делать в свободное от ненависти к себе время, когда можно хорошенько подумать и даже заметить небольшой проблеск облегчения под херовым названием «а может, всё не так плохо?». Неплохо… Конечно, неплохо! Просто прекрасно!       Когда лоскуты прошлого сшиты гнилой нитью с неприятным опытом и беспросветным настоящим, что и состоит только из соскребания денег со всех глупых подработок, что вообще находятся как-то. И кого тут винить? Некого винить. Чжинхван один — всегда был и всегда будет.       Хотя почему некого? Есть кого! Тупые родители, которых парень и не видел никогда, долбаные серые стены детдома, которые Чжинхвана будто и породили, тупые детдомовцы, коих Ким должен был считать братьями и сестрами, но на деле всех их хотелось переубивать. Конечно, Чжинхвана опережали и выбивали из него весь дух и внутренности, а всё потому, что дерьмовые воспитатели закрывали глаза и комплектация у паренька была хрупенькая, хлюпенькая и для драк вообще никуда не годящаяся.       Его охватывает ярость от воспоминаний. Такая тяжелая, такая неподъёмная, от которой нужно спрятаться. Что делать, когда от злости к себе хочется разорвать грудную клетку, разбиться обо все стены в доме, шаркая своим окровавленным месивом до того, пока и следа от твоего существования не останется?       Но Чжинхван только давит в себе жалобный крик, тихо простонав в плотно сжатые губы.       Опять всё тело чешется. Опять хочется почувствовать еще хоть что-то, кроме всепоглощающего черного омута в своем теле. Или в голове. Да-а, Чжинхван бы хотел освободиться от этих мыслей, но на долбанные наркотики денег не хватит. Что уж говорить, хватает только на скудное проживание в хрущевке в западной части города и на неполноценное питание, которое и здоровым назвать смешно.       Чжинхван отрывается от зеркала и встает в стальную ванну, во многих местах протертую до черноты.       Холодная вода остужает, правда, только голову и открытые участки кожи, не считая запястий. Запястья горят адской покалывающей болью, которую хочется удвоить и повторить в тысячный раз. Кто бы мог подумать, что в этой миленькой голове, с некогда аккуратно уложенными волосами, всё чаще будут появляться такие тяжелые на подъём, черные мысли. Чжинхван думает, что если бы не вчерашняя попытка приготовления себе нормального ужина за последние сколько-то дней или недель, то продолговатый ожог на запястье не щипал бы так сильно, а оставленные тоже прошлым вечером кровоточащие сейчас метки не кололи так противно. Но всё это намного лучше ноющей тоски внутри.       06:47       Чжинхван простоял в душе слишком долго.       «Опять это сделал? Молодец! А если резануть ещё поглубже, то и до счастливой дорожки в рай недалеко!»       Сейчас на его лице глупая улыбка, что таковой и назвать неуместно. Он улыбается, потому что к красочным узорам на бледной коже добавилась еще парочка и теперь ощущается естественная боль. Забавно, но Чжинхвану мерещатся на своих руках чайные поля.       Когда часы показывают 7:04, то Чжинхван стоит посреди своей комнаты, нежась в разрывающих пыльную комнату солнечных лучах, и ему на миг действительно показалось, что сегодняшнее утро не такое уж и ужасное.       Вытянутые руки плавно рассекают воздух, а тело медленно двигается в такт какой-то мысленной мелодии, что придумывается на ходу. Он проплывает сквозь всю комнату к неустойчивому шкафу с минимальным количеством одежды в нем и вытаскивает серый худи. Чжинхван мелодично протягивает ноты сквозь прикрытые губы, и ему действительно нравится этот звук, ведь он такой же жалкий, тихий и еле уловимый, как, собственно, и сам парень.       «Если потребуется исчезнуть, то сделаю это с гордой улыбкой, Ведь и так сделано всё, что нужно…»       Наверное, всё…       Громкий лай соседкой собаки вытаскивает парня из песни, которую слышал где-то на улице, и строчек, что запомнил. Последнюю часть он добавил самостоятельно. Он прекратил кружиться по комнате и всё же натянул на себя худи, испачканную немного на рукавах. Черт, рукава пропитались кровью сильнее — Чжинхван забыл обвязать кровоточащие запястья.       «Да ты никчёмнее, чем кто-либо может подумать! Хотя всё равно — никому и дела до тебя нет, Чжинхван».       Он уже опаздывает. Спешит в своей аккуратной манере, пыхтит от досады, что дурак и не рассчитал время, а колющая боль чувствуется отчётливее с каждым движением. Жесткая ткань терлась неприятно об его прекрасные узоры на запястьях, что похожи на ровные чайные поля, а болевой эффект от этого не проходил до самой двери в закоулке маленького бара, в котором приходилось работать.       «Эта дыра как раз для тебя, Чжинхван», — думал парень, всякий раз приходя сюда. А это случалось каждый день, так что саркастичная, колкая ненависть к себе лилась безостановочным потоком.       «Давай, надевай свой чистенький фартучек, но тебе это не поможет. Ты жалок, и все об этом знают».       Мигающая лампочка и так тусклого освещения коморки, под нехило загнутым названием «Служебная комната», отвлекает внимание, отчего короткие ногти проходятся по красным запястьям. Чжинхван шипит и проклинает своё существование с удвоенным рвением.       «Ха, что и требовалось ожидать от жалкого человечишки. Даже в мелких вещах лажаешь, как ты только жив еще вообще — загадка человечества».       Он вдыхает затхлый запах и думает. Думает над словами внутреннего голоса. А ведь и правда — почему, собственно, его сердце продолжает отбивать ритм? Мог бы всем давно сделать пребольшущее одолжение и скопытиться где-нибудь в подворотне. Но ему посчастливилось найти работу, которая давала небольшую привилегию — мог уютненько захлебнуться кровью в ванне. Зато в своей ванной, в своём доме — и ничто больше не ебёт.       «Чжинхван, не тяни с этим. И правда, подари миру свой прекрасный, мёртвый труп. Вот здорово будет, когда и на похороны никто не придёт! Ах, да, похорон-то тоже не будет, просто кремируют, рассыпав твой никчёмный прах на какой-нибудь грязной улице. Или в унитаз смоют. Не важно вообще».       Эти мысли, этот грёбаный внутренний голос, который будто стал самостоятельной личностью — только без телесной оболочки, появился с лет 12, когда Чжинхван уже какой раз лежал на своей кровати, всхлипывая от боли и досады, ведь тупые старшаки из детдома опять подумали о своём супер-интеллекте и безграничной любви к мелким, выразив это дерьмо ёбаными кулаками. Но долго это не продолжилось — вот представьте, как какой-то малявка начнёт смеяться, пока получает по животу, носу и куда там только можно ударить. Его зубы окрасились в красный, а глаза наполнились мутными слезами, но это жуткое ничтожество смеялось так, словно его разрывает не от смех, а просто — просто разрывает на части.       Тогда-то от Чжинхвана и отстали, а у самого мальчика появился такой вот воображаемый недодруг.       «Смотри какой парень зашёл. Стройный, красивый, опрятный, а главное, обеспеченный. Только глянь на его обувь! Знаешь еще что? Если обеспеченный, то и способный. А то есть умный или талантливый. Ха, твоя полная противоположность, жалость ты наша».       Чжинхван лишь натягивает пониже белые рукава рубашки и прижимает блокнот ближе, зажимая тонкими пальцами. Он оглядывает этого парня и понимает, что хочет быть таким же, хочет так же оглядывать эту помойку не из заносчивости, а потому что это по-другому и не назвать. Прибранная такая помойка, где собираются всякие пьяницы, андеграундные подростки, наркоманы или те, у кого ни шиша в кармане. Хотя бывают и нормальные, но это редко и по чистой случайности.       Грубый толчок с правой стороны призывает парня к работе, ведь если начальство увидит, что из Чжинхвана не выдавлены все соки, то и не оплатит как положено. Ты должен подлизывать каждому пришедшему, кто собирается платить. Иначе иди к чёрту подыхать в собственной хрущевке, пока счета не просрочились.       «Да, молодец, Чжинхван. Этот старый извращенец доплатит какую-то мелочевку за то, что позволил ему себя облапать. Может и на чай дадут в этот раз!»       Чжинхван оглядывается на недовольного парня, что, кажется, и не собирается ничего заказывать.       «А он красивый. Он тебе нравится Чжинхван, не ври себе. Только даже если ты и с голубым оттенком, что, заметим, отвратительно в обществе, то этот парень — чистый идеал. На такого как ты никогда и не глянет. Только если с ненавистью, ха! Но ты привыкший, Чжинани~»       Парень перебирает какие-то бумаги перед собой, недовольно разговаривая с собеседником напротив, а Чжинхван просто представил, что тоже может быть таким занятым, таким гордым в своём деле и пугающим, если надо. Грустная улыбка невольно расползлась на лице, ведь он явно испытывает отвращение к этому месту и людям, а следовательно, и к Чжинхвану тоже.       «Не будем на него смотреть, Чжинхван. Он просто великолепен — да, он не вписывается в это богом забытое место — да. Поэтому просто иди и обслужи того мужика, что в прошлый раз оставил тебе синяк на заднице. Ах, ты прям магнит для извращенцев, не более. Хиленький, по-детски очаровательный — вот всё, что им нужно. А ты не промах, кажись, еще один талант открылся.»       Голову мутит уже, а за окном всё так же серо и сыро. Чжинхван подворачивает рукава жесткой рубашки уже во второй раз, так как кровь заметно пропиталась в них. Он шипит и молится уже даже не богам, а собственному терпению и усталости, чтобы не покидали его так рано. Пожалуйста, не сейчас, у него еще смена не закончилась.       «Чжинхван! Чжинхван! Смотри, там тебя зовут. Не волнуйся, этот не будет приставать. Этот мудак просто побудет с тобой немного грубым, зато ты только глянь — его столик в паре метрах от того красавчика! Хоть посмотришь на него».       — Это дыра, Майк. Не представляю, что за сброд здесь может собираться. Уж легче продать, чем поднимать из грязи, — Чжинхван улавливает раздражённый голос, но его слова не впечатляют. С ним остаётся только согласиться. — Спасибо, дядя, за такой подарочек, всегда мечтал иметь личную мусорку.       «Ого, ты только не расстраивайся, ведь „Пшол отсюдова, сопляк“ ты слышишь чаще, чем что-либо другое. А тут еще такой шанс попялиться на симпатичных, успешных людей. Да ещё и рядом с ними посто…»       — Эй, ты, — строгий голос звучит в сторону Чжинхвана, и парень просто мечтает, чтобы к нему это не имело никакого отношения. Но голос смягчается, и уже есть силы повернуться на красивого посетителя, — подойди, пожалуйста. Покажи мне это… Всё здесь.       «Знаешь, Чжинхван, мы с тобой нахер просто не ожидали и сейчас в глубочайшем недоумении, но даже радостно немного. Хотя нет, уплывай, блять, улепётывай с этого тонущего корабля, ты такой жалкий, ну как ты стоять рядом-то сможешь».       — Простите, но… но мне надо работать. Если управляющий увидит, то я вылечу отсюда, — Чжинхван пятиться назад, когда парень, которого уже можно назвать мужчиной, встаёт из-за стола и направляется на него.       «Неужели он тебя отметелит? Как давно этого не случалось, да еще чтобы и за просто так!»       — Ты, вероятно, не понял. Это была не просьба, и если тебя это успокоит, я — новый управляющий. Ким Ханбин, очень приятно и всё такое. Так что, — Ханбин успевает ухватить постепенно утекающего парня за запястье и не понимает, почему того так скрючило и он изо всех сил пытается вырвать руки.       Ким Ханбин немного тянет на себя официанта, что шипит громче и шепчет тихое «прекратите, пожалуйста, мне больно».       Чжинхван уже не сдерживается — слёзы скатываются по его напряжённому лицу, ведь он терпел эту ноющую боль весь день, а сейчас его как хлыстом по голой спине — безумно больно и до крови. Ноги сами подкашиваются, а другой опоры, кроме чужого плеча, не было. Его самого подхватили так бережно, отчего и слово-то не сразу вспомнилось, ведь такого с Чжинхваном никогда не было. Его никогда не подхватывали, когда больно.       — Парень, я не понимаю, — Ханбин уже хочет продолжить раздражённую тираду на этот незабываемый спектакль, но, оторвав свои ладони от чужих рук, обнаруживает на них крупные пятна свежей крови.       «Вау, Чжинхван, вот так номер! Ты же понимаешь, что тебя сейчас выпрут отсюда, ведь это, оказывается, новый управляющий. А таким крутым парням не нужны такие жалкие подчинённые».       — Прости, я…       Чжинхвана испугал удивлённый взгляд напротив. Он был не читаем — в нём нет злости, нет упрёка, нет отвращения. Ничего. А «ничего» всегда пугало Чжинхвана. Ханбин рассматривает свои ладони и пытается всё переосмыслить и понять, как ему действовать. Опомнившись, он хватает запястье Чжинхвана, взвизгнувшего от испуга и секундной вспышки боли, и поднимает рукав.       Он смотрит стеклянным взглядом, но внутри него всё просто заледенело и сжалось от смешанных чувств.       Ровные кровоточащие полосы украшали белые запястья хрупкого парня, а Ханбин сделал только хуже. Чжинхван не винил его, он просто был испуган до смерти и хотел побыстрее оказаться в своём замкнутом пространстве, спрятавшись от всех страхов. Но его планы с треском ломаются, а сердце отбивает барабанную дробь.       — Ты… Ты идёшь со мной. Сейчас же!