Не трогай, мне всё же больно

      Ты думаешь, вероятно, что жизнь конкретно так поднасрала тебе? Думаешь, наверное, что карточный домик твоей судьбы простоял бы дольше, если бы какой-то грёбаный ветер извне не дул так сильно?       Ханбин оглядывал кровавые запястья ещё ни один раз, ни одну неделю и даже ни один месяц после того, как обнаружил на одном из своих новых работниках глубокие шрамы от лезвия. Каждый такой раз он закрывался с этим мальчишкой в своём кабинете, скидывая с новенького кожаного кресла в углу все отчёты и счета за прошедшие месяцы, усаживал дрожащего, словно от ярко ощутимой ломки, парня со слезившимися глазами на него и принимался обрабатывать пострадавшую кожу… Не было и сантиметра, которого не приходилось бы обрабатывать. Как-то у Ханбина не оказалось травяного раствора, и ему пришлось обтирать всё запястье, от основания до локтя, едкого цвета зелёнкой, и пареньку потом пришлось обмотать руки пищевой плёнкой, чтобы не испачкать белую рубашку.       Чжинхван — так звали того сотрудника, он ещё очень просил не увольнять его после случившегося — каждый раз шептал что-то невнятное, разборчивым казалось только тихое «прости» и «я случайно», всё время его пробивала крупная дрожь, и постоянно, докоснись Ханбин пропитанной в растворе ваткой до свежих порезов, тот вздрагивал резко от жгучей боли.

***

      Мерный звук бьющихся об воду капель, и кончик металла торчит из запястья.       «Закрой глаза, отдохни, детка. Ты хорошо справился на этот раз…»

***

      «Чжинхван, Чжинхван, молись, чтобы тебя оставили на этой работе. Ведь больше тебе идти-то и некуда — не возьмут».       — Задирай рукава. Я не хочу причинять тебе боль, поэтому сделай э-это сам.       Что вы будете чувствовать, когда вас уличают в том, что стало неотъемлемой частью вашей жизни, но это принято считать неправильным? Чжинхван чувствовал стыд за такую плохую конспирацию, но этот красивый парень не должен лезть в его дела.       Так думал парень в первый раз. Во второй раз, в третий всё стало намного хуже, но теперь его руки мягко обхватывают, его кровь вытирают, а затем бережно обрабатывают всё то, что он успел искромсать на своей бледной коже вечером или утром у себя в ванной. Никакой бледной кожи и нежной зоны и в помине давным-давно нет. Чжинхван не помнит, когда в последний раз прикасался к внутренней стороне предплечья и чувствовал под пальцами бархатную мягкость. Там, казалось, всегда были неровные, бугристые дорожки вздутых красных шрамов и свежих порезов.       Но этот красивый парень, а в дальнейшем Ким Ханбин — начальник, босс, сэр, продолжил на первый взгляд бесполезное занятие с психически нездоровым сотрудником. И от осознания такого неприятного факта Чжинхван непозволительно повышал свой голос и отталкивал его много раз… И каждый раз боссу приходилось применять силу: хватать за руки и за плечи, но точно, аккуратно и совершенно метко не за запястья, и успокаивать разраставшуюся истерику, иногда обнимать, иногда включать свой самый спокойный плейлист на потрёпанном плеере неизвестной марки, иногда оставаться с работником до самого утра, укрывать давно приобретённым пледом ночью. Просто чтобы знать, что этим вечером и скорым утром всё будет в порядке, на коже не появится новых отметин, а молодое, красивое лицо не окажется опухшим из-за плохо замаскированных слёз.       — Кажется… Как хороший руководитель, я должен оказать тебе помощь. В смысле, у меня есть один знакомый — он психиатр высшей категории, поэтому… Я думаю, тебе это нужно. Хотя бы попробуй.       — Я уволен?       — Что?! Нет… Нет. Но ты должен пойти на приём к врачу. Это не обсуждается.       И Чжинхван пошёл. Собрался опять в баре, в кабинете босса, где провёл очередную ночь, с бодрыми мыслями, начинающимися с «А вдруг…», и с утренними наставлениями от Ханбина, который ему желал исключительно удачи и хорошего дня.       Повседневная одежда в тот день чувствовалась в три раза ужаснее из-за горевших порезов, но теперь на бёдрах. Почему на них? Чжинхвану не нравилось именно там, но ловить грустные взгляды Ханбина, беспокоить его непонятно почему и слышать в свой адрес позитивные, нежные слова не хотелось.       «Хватит выставлять себя слабым перед ним! Выставляй себя слабым там, где никто этого не видит, ничтожество».       Узор, экспрессия на его коже, кистью для которой всего лишь-то использовалось дешёвое лезвие из круглосуточного магазинчика, отметины мёртвого сознания или остатки живого — всё это было красиво для Чжинхвана, всё это ему нравилось. Но Ханбин нравился больше, поэтому и пришлось рисовать свои картины, растить чайные поля там, где этого совсем не хотелось.

***

      Как так получилось? Неизвестно. Металлическая полоска вошла слишком глубоко, разрезая что-то жизненно важное, кажется.       Чжинхван просто… Просто устал, наверное. Ему всё показалось. Из-за перенапряжения он просто вымотался и теперь очень хочет спать…

***

      Чжинхван должен был связаться с Ханбином после сеанса, в восемь или девять вечера. Вот только его телефон не отвечал, а психиатр изрёк о всём приёме лишь «Тяжело, много работы». Да Ханбин, блять, и сам знает, что чертовски тяжело. Очень тяжело помогать кому-то с тем, что ты не совсем понимаешь, что тебе не помогают понимать, а лишь отталкивают раз за разом. Трудно помогать, если человека хочется спасти, но он сам, кажется, не горит этим желанием. Трудно помогать, когда никогда не болел вспышками альтруизма и когда человек уже так запал в душу, что больно просто смотреть на него.

***

      А на кафельной стене с маленькой в диаметре плиткой расползались кровавые линии, стекающие вниз и капающие на алую гладь воды в ванне.       «Всё в порядке, наконец-то. Смотри, как красиво, Чжинхван. Всё к лучшему, всё наконец-то…».       Они образовывали непонятные, больше похожие на изгородь полосы. Это была надпись? Чжинхван не помнит, что вырисовывал указательным пальцем парой секунд назад.       «Мы получили и дали всё, что от нас требовалось, этому миру, даже больше. Закрывай глазки».       Было адски больно, но не до судорог, а так успокаивающе. Просто очень хочется спать, вот он поспит, а завтра снова увидит Ханбина.       Дыхание уже прерывистое, тело обездвижено совсем и только покалывает немного в конечностях.       Да, он увидит Ханбина, может, улыбнётся ему.       Чжинхван не чувствует ничего, глаза слипаются, словно ему действительно нужен ободряющий сон, всё такое ненастоящее, эфемерное, такое правильное и подводящее к идеалу. Тянут лишь только мысли о Ханбине. Может, именно это выводили кровавые пальцы на кафеле?       Но не важно. Он закрывает глаза и, как ни странно, не видит больше ни одного сна.

***

      Чжинхван много раз думал о понятие «нормальности». Что в него входит, кто и что подразумевается под «нормой». И врач задал ему один из таких вопросов. Спросил невзначай, вот только Чжинхван не думал, что будет так тяжело на них отвечать. Ещё сложнее было принять вердикт, хоть и сказанный вскользь о его мыслях, «ненормальные».       Чжинхвана, наверное, сломали. Сломали или сломили, но итог у этого события один — ему нужно испытать то, что было раньше. Ему нужно нарисовать, ему нужно почувствовать красоту через боль, ему нужно сделать это и опустошиться. Может, чуть-чуть глубже.       Ненормальный. Сродни сумасшедшему. Ох… Как Чжинхван боялся услышать в свой адрес эти слова. Он нормальный, всегда им был, не трогайте его! Просто… Ему не становилось легче от порезов, не становилось легче от своих слёз. Все эти признаки несчастного человека вызывали у Чжинхвана яркое, едкое, до смешного противное чувство слабости, презрения, это никогда не было путём решения проблем, хотя по сути и проблем-то никогда не возникало. Всё крутилось вокруг жалкого существования, в котором не было места ни прошлому, ни будущему — всё отскакивало от невидимых стен, хорошие мысли, мотивирующие мысли не хотели проходить дальше, им не было места в сознании Чжинхвана. Казалось бы, это самая очевидная слабость, сломанный человек, дайте ему рассыпаться спокойно, не трогайте ходячий прах. Но всё намного проще.       Всё проще, потому что Чжинхван мог, смог бы оправиться, он почти привык к заботе Ханбина, почти привык к «нормальным» вещам. Но эфемерным эмоциям, эфемерной «нормальности» Чжинхвану не нужно. Не чувствовалось то, от чего стоит избавляться. Он всегда будет ненормальным, и если уж не особенным, то обязательно сумасшедшим.       Все эти подбадривающие слова, определения его личности дали понять, что, когда же уже он резанёт поглубже, когда осмелится умереть, — оставалось вопросом времени. Время просто пришло, тут не стоит искать причины или искать виноватых, только точки отчёта, момент, когда пусковой механизм привели в действие. Чжинхван изначально родился мёртвым, пусть в раннем возрасте он этого не понимал, но с ним всегда было это неотъемлемое что-то, оно направляло очень бережно и подводило весь разум к скорому завершению того, что и начаться не успело.       Это нормально в его случае, что он ушёл. Не дикость, не сумасшествие, не глупая ошибка. К этому моменту в его жизни подводила аккуратная дорожка выборов и действий, и если у остальных она была разветвлённой, ухабистой и неровной, то у Чжинхвана она мягкая, аккуратная, стройная дорожка в один определённый самим Чжинхваном уже давно конец.

***

      Чжинхван — так звали того сотрудника, он не оставил ничего, что могло бы напоминать время от времени о его существовании или означать его прощание. Ханбин вырывался навестить его каждый раз, когда появлялось свободное время. Он не знал, с чем именно приходить, поэтому приносил с собой белые цветы. Просто потому что ему так нравилось. Ханбин не знал, что нравилось Чжинхвану. Может, он их ненавидел вовсе, но этого всё равно никто не узнает.       Ханбин был зол, был… Его тоже на какое-то мгновение перестало существовать. Всё перестало существовать, потому что от Чжинхвана не осталось и следа. Ничего. Мог бы что-нибудь оставить, Ханбин даже почерк его точно не запомнил.       Обыск вёлся несколько дней, но ничего путного так и не нашли. Ничего не осталось, вот только… Правда ли это? Или Чжинхван пытался что-то сказать на кафельной стене? Не важно, этого всё равно никто уже не узнает.