Генномодифицированная реальность

— Профессор, это правда или это у меня в голове? — Конечно, у тебя в голове, Гарри. Вот только почему это не может быть правдой? Дж. К. Роулинг «ГП и ДС» * 14 сентября 2007 года. Макс Закатный очень редко любовался природой. Вчера он, к примеру, не имел возможности лицезреть садящееся солнце по очень уважительной причине: играл в покер с друзьями. За партией время тянулось незаметно, и домой Макс попал далеко за полночь. Следовательно, рассвет он тоже не встретил. По правде говоря, он совсем не расстроился по этому поводу. Мировоззрение Макса разительно отличалось от видения жизни остальных, но этому, опять-таки, никто не удивлялся. Максим Витальевич Строеходов в свои двадцать семь был очень известным писателем. Молодым, многообещающим, перспективным. Отец бросил семью незадолго до рождения Макса, поэтому псевдонимом он пользовался с превеликим удовольствием. Жены у него не было по той причине, что Макс предпочитал свой пол. Может, всё дело в пресловутой богемной тусовке, пагубно влияющей на сознание. Макс бы и сам согласился с этим утверждением, если бы не одно простое но: отношения с мужчинами у него были задолго до писательской карьеры. Макс – высокий поджарый брюнет с карими глазами, взлохмаченными волосами и болезненно-бледной кожей. Несмотря на последний пункт, чувствовал себя он прекрасно и жаловаться мог разве что на ежедневно растущее количество поклонников. Писал он в популярном жанре фэнтези, но, несмотря на это, читательская публика была самая разномастная. Основной возрастной контингент составляли подростки, после шли более взрослые люди и уже в самом конце, замыкая таблицу статистики, плелись пенсионеры и дамочки бальзаковского возраста. Писать Макс начал ещё в детстве, и его рассказы печатали в школьной газете, потом поступил на журфак, а дальше всё завертелось само собой: колонка в газете, эссе, включённое в общий альманах, первый сюжет, а за ним второй, третий и дальше по возрастающей. Прилично зарабатывать Макс начал год-полтора назад, но возможности грести деньги лопатой всё ещё не было. Мать успешно вышла замуж во второй раз, с отчимом Макс общался, и они, будучи людьми небедными и состоятельными, подарили Максу на двадцать пятый день рождения квартиру. Находилась она на Крещатике, и оказался Макс в самом центре столичной жизни. Вкус у него был отменный, поэтому оборудовал он своё жилище самостоятельно – квартира-студия в стиле постмодерн. Он с головой погрузился в работу, только мама захаживала в гости: регулярно пополняла запас продуктов, готовила, убиралась и сетовала на то, что пора бы ему уже нанять горничную, раз уж с женой не сложилось. Ирина Алексеевна была женщиной мудрой и лояльной, поэтому известие об ориентации сына восприняла адекватно, и почти сразу с этим смирилась. Впрочем, даже не прими она этого, Макс бы и бровью не повёл. Упрямым он был всегда. В нём удивительно гармонично сочетались черты богемного творческого человека – фантазия, растрёпанные волосы, наивный взгляд, детская непосредственность – и прагматика, твёрдо знающего свои требования к жизни – твёрдость, расчетливость, хитрость и изворотливость. Макс умел слушать людей, был хорошим другом, но в минуты, когда на него накатывало вдохновение, он будто выпадал из реальности. Лицо его приобретало одухотворённо-отстранённое выражение, а глаза горели. Придя в себя, он тут же уединялся с ноутбуком, а за неимением оного с блокнотом и шариковой ручкой, и окружающие могли слышать нервный мерный стук клавиш или переворачивание исписанных страниц до утра. Процесс написания был для Макса священным, и не дай Бог кому-то прикоснуться к ноутбуку или, что ещё хуже, попытаться его открыть. Своих персонажей Макс обожал, и говорить о них мог бесконечно. А то, что порой он мучил и убивал героев, ничуть не умаляло любви к ним. Больше всего Максу нравились ужасы, но до полноценного, в лучших традициях Кинга, он пока не дорос. Редко выдавались такие дни, в которые Макс не писал ни строчки, это было необходимо ему, как дыхание, как суточная доза кислорода. Даже встречаясь с друзьями, он обязательно проводил часик-другой за вордовским файлом, увеличивая его на несколько килобайт. Встречи с соратниками по ремеслу – вот, пожалуй, самый распространённый способ времяпрепровождения в его жизни. Дорогой алкоголь, свежие сплетни, хвастанье успехами и несколько партий в покер. Надоедало, да, но отказаться от этого Макс не мог, в своём обществе он занимал довольно высокое вместо на иерархической лестнице. А ещё его можно было назвать тщеславным. Кто бы мог подумать, что знаменательная для него встреча произойдёт совсем не в «Натюреле» — ресторане, в котором литературный бомонд собирался регулярно? * 2 июля 2006 года. Стояло жаркое июльское лето, дожди не чтили своим присутствием, столбик ртути полз вверх, пересекая отметку «35» и останавливаться на достигнутом явно не собирался. В душной столице впору было задохнуться, наглотавшись дорожной пыли. И хоть места зелёных лужаек и манящих прохладой парков давно заняли стальные здания супермаркетов, государственные учреждения, стены которых окрашены в мерзкий серо-болотный цвет, и возвышающиеся здания многоэтажек, зрелище было жалким. Как ни странно, даже равнодушный к природе и натуральности Макс морщил нос и сплёвывал, окидывая презрительным взглядом раскинувшиеся перед ним картины. Парадоксов было два: во-первых, творческий, с богатой фантазией, импульсивный Макс обычно не чувствовал природу и своё единение с ней, а во-вторых, даже его, коренного горожанина, угнетала давящая обстановка вокруг. Издательство оставляло желать лучшего, по крайней мере, на вид. Впрочем, внутренний её мир, её маленькая вселенная со своими светилами и маленькими, незаметными звёздами ненамного отличалась. Первое впечатление – самое верное, как никак. Радовало только то, что в этом измерении Макс как раз таки играл роль светила, в какой-то мере влияющего на ход событий. Тяжело лязгнула входная дверь, вмиг выдёргивая из мечтательной задумчивости и лишая каких бы то ни было романтических и возвышенных мыслей. Макс вздрогнул, поёжился – кондиционеры здесь явно использовались по назначению. На рецепшне секретарша Светочка возмущалась, что маги и целители – сплошь шарлатаны, да и не существует их вовсе. — Доброе утро, Светик, ты как всегда превосходна, — шутливо поклонился Макс. – Аристархович у себя? Света хихикнула и пригрозила ему пальцем: — Да, но у него сейчас какое-то юное дарование, — и вновь продолжила разглагольствовать на прерванную приходом Макса тему. Но Макс уже не слушал, он шёл по коридору к главному и вдруг из-за закрытой двери до него долетел обрывок диалога: — Да поймите вы, что не могут лисицы летать и разговаривать, это неправдоподобно. Ну и что, что фантастика, всё равно не верю! «Вокруг одни бюрократы», — апатично заметил Макс. Невольно вспомнился Булгаков и наказания, придуманные для артистов, утративших веру в чудо. Отрезанная голова Берлиоза не была для эстета Макса привлекательным зрелищем. Вскоре он остановился перед нужной ему дверью, за ней было тихо. Макс взялся за ручку и толкнул. Входя, он с порога заявил: — Надеюсь, я не опоздал. Проспал, до утра работал над новым романом. В издательстве Макса любили, уважали и прощали некоторые вольности. Сотрудничество с ним сулило большие деньги. В кабинете находились двое: Евгений Аристархович, немолодой мужчина, седеющих прядей в волосах у которого наблюдалось больше, чем тёмно-русых, и хрупкое белокурое создание с длинными волосами, поспешно собранными в хвост, и синевато-чёрными кругами под глазами. «Графоманствует», — подумалось Максу, который ни за что не признал бы в мальчишке писателя. О том, что перед ним парень, Макс угадал по тонкому шлейфу резковатого мускусного запаха духов. Утро, посетитель первый, сам хозяин кабинета предпочитает более нежные ароматы, а обоняние у Макса развито и память на запахи хорошая. Аристархович поднялся, пожал Максу руку и произнёс: — Рад тебя видеть. Познакомься – это, — он указал рукой на притихшего юношу, — Адам Якутин, ударение на первый слог. — Приятно познакомиться, — перебил Макс, резко поворачиваясь на каблуках и протягивая руку, — Максим Закатный, можно просто Макс. Адам сжал ладонь Макса ледяными пальцами и замер. — Тот самый Макс Закатный, автор «Панихиды по следующему веку»? – восторжённо выпалил он. — Вы читаете фэнтези и антиутопии? Смелый выбор, — удивился Макс. – Да, это я, но, право, не стоит так меня хвалить. Не лучшая из моих работ. Говорил он искренне, а у Адама был глубокий, чувственный голос. Поэтому, когда тот заговорил снова, Макс невольно вздрогнул. — Вы пишите удивительно, я читаю вас уже несколько лет, и исполнение, как это обычно водится, не кажется хуже, чем в предыдущих книгах, а, наоборот – держится на уровне, — Адам, похоже, увлёкся, но Макс готов был слушать и слушать. — Очень приятно, что меня читают не только подростки, — лукаво подмигнул Макс, про себя отмечая, что тому не больше восемнадцати лет. Впрочем, разговор не затянулся. Адам спохватился, воскликнул, что ему уже пора, и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь. Макс бросил на стол готовую рукопись и самодовольно произнёс: — Можно только прогнать раз на ошибки и сразу в печать. — Ну уж нет, — ухмыльнулся Аристархович, — отказать себе в удовольствии прочесть очередной шедевр от Закатного раньше всех я не могу. В течении последующих десяти минут Макс удостоился ещё нескольких комплиментов, получил приглашение на вечеринку в честь премьеры новой книги Яблоневой – восходящей звезды любовного жанра, и уже собрался было уходить, но любопытство вдруг вырвалось наружу. — А кто это чудесное существо? – он кивнул на дверь. — Якутин-то? – вздохнул главный. – Принёс мне свой роман три дня назад и думает, что я уже его прочёл. Хороший мальчик, наивный, таких сейчас редко встретишь. Даже отказывать ему не хочется. — А что, всё так плохо? – Макс постарался, чтобы голос звучал безразлично. — Да не то, чтобы совсем, стиль, слог, манера письма неплохи, доработать ещё чуток и отлично будет, но вот темы он уж больно приторные выбирает: мир, дружба, жвачка, моногамная платоническая любовь. Понимаешь? Оно-то вроде как нормально и заслуживает уважения, да только пипл не схавает, им бы что пожёстче. Вот, как у тебя. — А у тебя ведь два экземпляра, да? – вкрадчиво поинтересовался Макс, зная о привычке Аристарховича всегда делать запасную копию. — А что? – тут же вскинулся тот. — Дай мне почитать. — Милосердие, никак? – хмыкнул Аристархович, порылся в столе и вытащил толстую папку. — Мне не жалко, бери. Посоветуешь, что с этим делать. Но я бы не брал, типаж не тот. Пусть бы лучше в модели пошёл, андрогины сейчас зарабатывают куда больше начинающих писателей. — Тебе-то откуда знать? – покосился на убеждённого натурала Аристарховича Макс. – Не губи талант, когда-то локти кусать будешь. Когда железная бронированная дверь издательства закрылась за ним, Макс облегчённо вздохнул. Он с наслаждением глотнул сухого пыльного воздуха и в задумчивости остановился. Писать хотелось, идти домой – нет. Макс уже подумывал о том, чтобы пойти в какой-то ресторанчик, пообедать и углубиться в работу, когда его кто-то окликнул. Макс обернулся и увидел стремительно шагающего к нему Адама. — Извини, если я навязываюсь, просто решил подождать тебя здесь, чтобы не мешать. Мы же на «ты», так ведь? – переминаясь с ноги на ногу, спросил он. – Не мог упустить такой шанс, твои книги, они волшебны. — Да, я помню свои книги, — беззлобно фыркнул Макс, — но, может, пойдём в ресторан, я есть хочу. Да и разговаривать, стоя у этой геенны огненной, — он кивком указал на нависшее над ними двухэтажное здание редакции, — мне не очень нравится. Энергетика здесь плохая, лично мне карму портит зверски. Макс сам не знал, с чего вдруг так разоткровенничался с Адамом, он вообще слыл эдаким отшельником, мизантропом. Да чего уж греха таить, одиночество его не пугало, а занять себя всегда было чем. Вот, к примеру, новый сюжет набросать. — Давай лучше в парк, — махнул рукой Адам. Назвать расположенный в ста с лишним метрах сквер парком язык не поворачивался даже у бесчувственного Макса, и он, скривившись, кивнул. Его гримасы Адам не заметил, или просто сделал соответствующий вид. Якутин с такой нежностью взирал на раскинувшийся перед ними ряд нестройных берёз, что сомнений не оставалось – природу он любил, более чем. Адам много спрашивал и, идя по узкой тропинке в нескольких сантиметрах от него, Максу казалось, что по коже у него будто бегают мурашки. Он то и дело вздрагивал и чуть-чуть отстранялся от Адама. I Было тихо, но не так, как обычно бывает на рассвете, а так, словно бы кто-то резко выключил звук, и реплики главных героев приходится либо додумывать, либо считывать по губам. Родиону снилось, что он является главным героем той самой кинопостановки, играть ему было приятно, а действие развивалось в лучших традициях американского вестерна. Нещадно палило солнце и чувствовался горький горелый запах. Сны не пахнут, у них не бывает запаха. Родион широко распахнул глаза, сердце бешено стучало, а руки отчего-то похолодели. Ноздри щекотал навязчивый, удушливый аромат. Родион потянулся, принюхался. Подумал было, что забыл выключить плиту и начал подниматься, но вспомнил, что ничего не варил, и самой кухни у него нет. И вообще, из дому он уехал позавчера, а вернётся только послезавтра. Запах усиливался, от такой его концентрации хотелось чихать. Но вставать Родион не спешил, сфокусироваться хоть на чём-то десяти утра было для него не решаемым заданием. Родиону двадцать три, он нахал и взяточник, а по количеству и качеству сарказма с ним не сравниться большинство знакомых. Друзья у Родиона, как ни странно, были. Они терпели его дурацкие выходки и поддёвки. Волосы у Родиона короткие, каштановые и колючие. И сам он колючий. Он невысокий — даже, пожалуй, низкий, щуплый. До жути эксцентричный, сумасбродный и своевольный. Его мнение всегда идёт вразрез с общественным, но даже он далеко не во всём может признаться. Например, что боится засыпать в темноте, истерически визжит при виде пауков и любит рассматривать одногруппников в раздевалке. Знакомые никогда не интересуются, почему у него нет девушки. Ни одной из них не понравится такой паршивый набор качеств и несносный характер. Длительных, серьёзных отношений, постоянства и возлагающейся на него ответственности Родион боялся, а случайные встречи выступали самым ярким тому доказательством. Бывало, Родион увлекался ровно настолько, чтобы прервать можно было по минимуму безболезненно. Вот и сейчас Родион стремился поскорее уехать из города, чтобы прийти в себя в полуразрушенном бабушкином доме. Родион поморщился: дышать было практически нечем. Он поднялся с кровати. От резкой смены положения в ушах зазвенело, а в глазах потемнело. Он постоял с минуту, приходя в себя, а после нетвёрдой походкой направился к двери, взялся за ручку, толкнул от себя. Зажмурился от солнца, открыл глаза. Тут же закрыл снова. Мотнул головой, потёр глаза, ущипнул себя за руку. Теперь представившаяся взору картина казалась ещё ужаснее: рыжая, словно облитая раствором ржавчины, земля, иссохшие безлистые почернелые стержни деревьев, будто карандашные грифели. Лишь в радиусе метров семи от дома ещё можно было различить синевато-зелёные травяные стебельки, да и дом устоял. Но расстояние уменьшалось с каждой, казалось, секундой. Как злокачественная опухоль пожирает здоровые клетки, так ржавая зловонная дрянь уничтожала весь окружающий мир. В тот момент, когда Родион терял сознание, ему показалось, что навстречу кто-то шагнул. * 3 июля 2006 года. «Берег украшали большие мячи, круги для плаванья со смешными зверюшками и водные матрацы. Надувного тигра кто-то зарыл в песок так, что только голова торчала», — Адаму всегда снились удивительно цветные сны, вот и сейчас он метался в постели, пытаясь проснутся. Всё казалось до жути реалистичным и пугающим. Тигров Адам боялся, плавать и вовсе не умел. Последний раз он посещал зоопарк лет двенадцать назад, задерживался возле птичьих клеток и обминал вольеры для хищников. У Адама была хрупкая душевная организация, неустойчивая нервная система и низкий болевой порог. В школе ему достаточно было разбить коленку, чтобы следующую неделю прихрамывать на ногу. Но это не самое худшее, Адам панически боялся вида крови, вплоть до тошноты и полуобморочного состояния. Стоит ли говорить, насколько он ненавидел больницы, поликлиники и санатории? Назвали его не в честь первого человека на земле, просто мама перечитала любовных романов и грезила о главное герое какого-то из них. Только тот был широкоплечим вихрастым брюнетом с красиво очерчёнными скулами, а Адам получился бледнолицым, светловолосым, тощим и хрупким, похожим на девчонку. Синеватая сетка вен явственно выделялась на висках и запястьях. А ещё говорят, что от имени зависит жизнь человека. Его раздражало это пафосное библейское имя. Тем более, окружающие всенепременно желали сделать ударение на второй слог. Выглядел Адам гораздо моложе своих лет. Новые знакомые не давали ему больше семнадцати, а в супермаркетах не продавали спиртные напитки. Впрочем, он и не злоупотреблял. На самом деле у двадцатилетнего Адама имелись права на машину, старенькую непрезентабельную отцовскую «девятку», личная жилплощадь – однокомнатная, но своя – и удостоверение студента Киевского национального университета культуры и искусств, факультет – библиография, профессия – книговед. Читать Адам любил больше, чем висеть в интернете, развлекаться с друзьями и даже бродить по ночному городу. В городских книгохранилищах Адама знали в лицо и по фамилии, выдавали книги на неопределённый срок и советовались по поводу того, какие экземпляры лучше закупить, а с которыми стоит повременить. Девушки у Адама не было уже без малого полгода. До этого он встречался с однокурсницей Ликой; она ему даже не нравилась, просто все по парам ходили, а она ему давно симпатизировала. От того, что Лика практически ничем не отличается от него со спины, разве что грудь чуть больше и фигура поизящнее, тошнота накатывала волнами, заставляя презирать самого себя. Адам был склонен к самобичеванию, но себя, несмотря на это, любил, поэтому вскоре расстался с Ликой и облегчённо вздохнул. С парнями Адам никогда не встречался, хоть и хотел попробовать. Правда, никому он в этом не признавался. Скачал парочку фильмов по тематике, почитал в интернете. Он чувствовал себя настолько преступно, что невольно зажмуривался и выключал звук в особо откровенных сценах. Но переубедить себя в том, что девушки всё-таки лучше, не мог. А ещё Адаму нравилось писать: сначала небольшие рассказы, зарисовки, а потом – бац – и родился роман. Не то, чтобы ему так хотелось сделать писательскую карьеру, просто во всём он привык быть лучшим. Вот и пытался доказать, в первую очередь, себе, что так называемый импровизированный эксперимент удастся. Вообще-то, несмотря на присущие ему иронию и цинизм, Адам был удивительно светлым и открытым. Он умел легко заводить знакомства, но не слыл общительным человеком, и не раскрывался перед посторонними людьми. Но и назвать его мизантропом язык не поворачивался, потому как двери его дома были открыты для всех, и поддержать он мог не только разговором, но и морально. Квартира в Броварах досталась Адаму в наследство от бабушки. Может, кого-то и угнетала бы старинная душная атмосфера: тяжёлые шторы, мебель с резными фигурками канделябры, но Адам чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он любил природу, дождь и стилизацию под девятнадцатый век. Такой интерьер благотворительно влиял на тонкую душевную организацию парня. Эту идиллию нарушал только звук вентиляторов и светящийся неестественным резким светом монитор. В старом холодильнике «Днепр» всегда можно было найти виноградно-яблочный сок, помидоры и что-то солёное. Снобом Адам не был, но слушал исключительно классику, иногда переключаясь на качественный зарубежный рок-н-ролл, в частности на Элвиса Пресли, иногда слушал «Битлз» и «Скорпионс». Раньше Адам пытался одеваться в истинно мужскую одежду: грубые толстовки, мешковатые свитера, бесформенные джинсы и ботинки. Но вкус у Адама был, поэтому он очень быстро понял, что такой стиль катастрофически ему не идёт. Не хотелось уподобляться пассивным геям, пошлым смазливым мальчикам с накрашенными губами, носить облегающие джинсы и кофточки с v-образным вырезом. Впрочем, выглядеть фриком в одежде провинциального клерка не входило в планы Якутина, поэтому он грациозно повернулся к ярым приверженцам мужского стиля задницей, обтянутой в модные серые джинсы. Он не старался походить на гея и обзаводиться соответственными привычками. Гораздо больше ему нравилось собрать волосы в неаккуратный пучок, сделать молочный коктейль, приготовить ризотто и посмотреть какой-нибудь арт-хаусный фильм. За окном моросил дождь, грозя превратиться в самый что ни на есть настоящий ливень. Вчерашняя встреча с Максом Закатным вдохновляла, хотелось открыть окно, укутаться в плед и, затаив дыхание, перечитывать его книги снова и снова. * 7 февраля 2008 года. Роман Адама Макс прочёл от корки до корки. Банальный сюжет сплошь с положительными героями, главным злодеем, счастливым финалом, отсутствием интриги и динамичности. Но ровный язык и вполне узнаваемый стиль. Прав был Аристархович: отшлифовать технику и натолкнуть на приличный сюжет. Адам из тех людей, у которых нет ярко выраженного таланта – так, задатки имеются. При желании их можно развить, а можно оставить как есть и переключиться на какое-то другое занятие. Не бездарь, но и не гений. Хотя приблизиться к последнему можно при каком-никаком желании. Вот у Макса был талант настоящий, ничем не разбавленный. Он об этом знал и принимал как должное. У кого-то красота, ум или хорошие вокальные данные, а у него, Макса, умение складывать слова в меткие, красиво звучащие предложения. Только, если у Макса была та творческая жилка, позволяющая творить сумасбродства и порой успешно убегать от реальности, не чувствуя после ломящей боли в висках и угрызений совести, то Адам слыл более ответственным и практичным, в первую очередь думая о последствиях. После их знакомства с Адамом прошло уже немало времени. Макс, по обыкновению не страдающий недостатком приятелей, вдруг привязался к новому другу. Роман Адам переписывать не захотел, мотивируя отказ тем, что героев он видит именно так, и никак иначе, а роман ещё найдёт своего читателя. Зато он успешно публиковал в литературном журнале пьесы и новеллы. Рядом с Адамом было на удивление легко и, наверное, Макс на полных правах мог назвать его своим лучшим другом, потому как ни с кем иным он не был настолько откровенным. На тембр голоса Адама его тело реагировала так же болезненно, как и раньше. Максу не составило бы труда прижать Адама к стенке в его же квартире, упереть руки в ее шершавую поверхность, лишая возможности вырваться, и поцеловать, неспешно всасывая нижнюю губу, прикусить, чтобы вызвать в ответ сдавленный вскрик, а потом, медленно поведя языком, слизнуть алую каплю. Но, разумеется, он не сделал этого, как не сделал и того, чего ему хотелось ещё больше: приковать Адама к кровати наручниками, не пластмассовыми из секс-шопа, а настоящими – железными, – и трахать так, чтобы под веками взрывались звёзды, а ноги ныли. Чтобы после затраханный Адам обвил его шею руками, взъерошил волосы и сладко, протяжно застонал. Но Макс даже не намекнул ни разу, и словом не обмолвился о своём весьма недвусмысленном желании. Адам своей симпатии также ничем не выдавал, хотя и чувствовал нечто сходное. Они встречались почти каждый день, ходили по ресторанам и ночным клубам, а иногда Адаму даже удавалось вытащить Закатного в парк. Поначалу Якутин ужасно комплексовал по поводу того, что не может позволить себе тратить столько денег за вечер, сколько тратил Макс. Благо, последний всегда отличался проницательностью, поэтому хохотнул, отпустил шутку по поводу того, что юные дарования надо поощрять и поспешил успокоить, мол, расслабься, я плачу. Потом Макс начал таскать его за собой везде: на вечеринки бомонда, презентации новых книг, литературные симпозиумы. Пару раз даже в казино приглашал, в покер сыграть. Адам тогда отговорился тем, что родителей следовало бы навестить, страстно сожалея, что не может зарабатывать больше. Конечно, он мог занять у Макса, а после – новичкам ведь везёт – отдать, но не сделал этого по ряду нескольких причин: не хотелось чувствовать себя приживалой, да Адам опасался и того, что Закатный может подумать, к примеру, о том, что дружбе этой обязан своими деньгами и славой. За это время Адам узнал о Максе много нового и наоборот, соответственно. Бывает, они напивались в хлам, а после в пьяном полубреду разговаривали на возвышенные морально-этические темы. В чём-то их мнения были схожи, а касательно того или иного предмета расходились. Адам постоянно удивлялся, почему Макс не купит себе машину, а тот всё отмахивался: хочу покруче, но пока не хватает денег, вот подсоберу и куплю, дай только роман допишу. Макс делился с Адамом своими планами на тех или иных героев. Советовал, как усовершенствовать стиль, где лучше применить определённые писательские обороты. Адам согласно кивал, а, не соглашаясь, возмущённо протестовал. Пару раз он порывался остричь волосы, уже отросшие до лопаток, но Макс его останавливал. Говорил, что так он выглядит более романтичным, творческим и отстранённо-возвышенным. Адаму нравилось помогать Максу выбирать одежду. Нет, они не созванивались, как девчонки, и не советовались о фасоне брюк, было достаточно утвердительного кивка или отрицательного качания головой. Больше всего Адам гордился чёрным кашемировым пальто с воротником-стойкой, бордовым шарфом немыслимых размеров и облегающей рубашкой с рукавом в три четверти. Все эти вещи посоветовал Максу он, Адам. Коренной киевлянин Макс, оказывается, ни разу не был на городских окраинах. Адам экспромтом провёл настоящую экскурсию, показал Вышгород – там жили родители – и Бровары. Так Макс впервые побывал у Адама дома. Он с благоговейным выражением на лице разглядывал квартиру, а, увидев на полке полное собрание своих книг, лукаво улыбнулся и хмыкнул. В тот вечер Адам колдовал на кухне, а Макс качал какой-то философский фильм. Ночевать он тогда остался у него, но себе Адам на всякий случай постелил на раскладном кресле. Макса хотелось. Это было в новинку, поэтому одновременно и пугало и вызывало сладостную дрожь предвкушения. В паху тяжелело, а щёки начинали пылать при одной мысли о том, что, вот сейчас, в это самое время в его кровати спит Макс Закатный собственной персоной. В такие моменты Адам по-настоящему жалел, что не курит, ведь сигарет дома не было, а копаться в курточке Макса по меньшей мере не комильфо. Адам часто вспоминал о том вечере и о многих последующих за ним. Думал, прокручивал, воспроизводил в памяти в сотый, наверное, раз. Вот и сейчас они с Максом сидели на кухне в квартире Адама, и в памяти невольно всплывали картинки весьма сомнительного содержания. Адам нервно сглатывал, наблюдая, как оживлённо жестикулировал Макс, стремительно ерошил свои волосы и хлопал ресницами. В глазах у него плясали задорные, словно подбивающие на что-то преступное, чёртики. — Адам, ну давай поедем, там будет здорово, а ты, — он ткнул в него пальцем, — познакомишься с нужными людьми. Идея ехать в Львов на масштабный ежегодный литературный фестиваль казалась рассудительному Адаму сомнительной и опасной, ещё почему-то думалось, что ни к чему хорошему это не приведёт. Адам не разделял энтузиазм Макса, где-то на интуитивном уровне возникла смутная тревога. Будто большой светоотражающий знак мигал в сознании, а надпись на нём гласила: «стоп». Такой обыкновенный, ничем не примечательный дорожный знак. И раздавался в ушах назойливый свист милиционера. Адам привык прислушиваться к интуиции, поэтому не собирался уступать уговорам Макса, его соблазнительным рассказам и щенячьему выражению лица. — Нет, Макс, я не поеду, — решительно начал Адам, и уже немного тише добавил, — и тебе не следует. — Но почему? – вскинулся Макс и закатил глаза. – Ты как девушка в ПМС, ну что за представление? Мы, в конце концов, не женаты. Адам зарделся. — Я тебя не держу, хочешь – флаг в руки, — вдруг вспылил он, чувствуя привычную волнительную дрожь в теле. — Ладно, не кипятись, — примирительно поднял руки Макс. – Только дай мне вразумительный ответ – почему? — Да потому, — начал было Адам, но тут же потупил взгляд и, явно испытывая стеснение, продолжил. — Боюсь я, останавливает что-то, понимаешь? Предчувствия плохие. Да ещё и эта хрень с другим рейсом. Дело в том, что в издательстве билеты закупили заранее, а им не хватило мест. Максу удалось достать где-то два места в плацкарте, но из-за этого идея казалась ещё более авантюрной и рискованной. — Интуиция, что ли? – вдруг осёкся Макс и с удивлением уставился на него. — Она самая, — помедлив, кивнул Адам и тяжело вздохнул. Макс помолчал с минуту, а потом с лёгким смешком спросил: — Не успокоишься ведь, Якутин? — А как ты думаешь? – саркастически фыркнул тот. — Я думаю, что мы купим вермут и грильяжный торт, и будем смотреть фестиваль по телевизору. — И курицу, — пробормотал Адам. — Что? – поперхнулся Макс. — Курицу. Я солёное люблю. Закатный захохотал. Неделю спустя Адам лежал на Максовом диване, размышляя о том, как всё нелепо и глупо. Они чертовски много времени проводят вместе, гораздо больше любой среднестатистической парочки. Макс постоянно рядом, настолько близко, что иной раз приходится задерживать дыхание, а прикоснуться, провести рукой по тыльной стороне кисти, повторяя контуры выступающих синеватых жилок нельзя: не поймёт ведь. Свою личную жизнь Макс никогда не афишировал, хотя и не скрывал, поэтому Адам и не знал, что он-то его понял бы точно. Макс разливал по бокалам вермут, и Адам невольно любовался его выверенными движениями. На экране огромного плазменного телевизора на фоне рекламных роликов таймер отсчитывал секунды, оставшиеся до показа вечерних новостей. Вот-вот должен был начаться прямой эфир. Сначала диктор вещал откровеннейшую ерунду о том, что в Национальный Киевский зоопарк завезли каких-то редких животных. Его трёп создавал фон, Адам переговаривался с Максом о чём-то пустяковом и хохотал в ответ на удачные шутки, но Макс вдруг застыл и прислушался. «Сегодня на украинской железной дороге произошла масштабная катастрофа. Поезд, двигающийся по маршруту Киев-Львов-Тернополь сошёл с колеи. Раненые сейчас в больнице, увы, на данный момент медиками зафиксировано три летальных исхода. ЧП произошло в пригороде Киева, эксперты всё ещё работают над установлением причины. По основной версии причина банальна: расшатанная железнодорожная колея. Представители органов власти утверждают – виновные понесут наказание. Сейчас с нами на связи наш корреспондент Александр Двоеглазов и его репортаж с места происшествия, а также мнения очевидцев…» — изображение замелькало, Макс прикрутил звук и восторженно посмотрел на Адама. — Ты, — начал он, но тот перебил его. — Я всегда прислушиваюсь к своей интуиции, — Адам выглядел не менее шокировано. — Ну, э-э-э, спасибо, — только и смог сказать Макс. Утром они не помнили, чем закончилась церемония, а на столу обнаружилась пустая бутылка из-под вермута. Уснули вместе, практически обнявшись. Наверняка по этой причине Адам ломким голосом попросил сигарету, а Макс заперся в душе на довольно длительное время. Таким образом Адам впервые спас Закатному жизнь. II София Лейтмен в бешенстве металась по сконструированной за неделю до катастрофы штаб-квартире. Её огненно-рыжие локоны выбились из причёски и разметались по плечам. Глаза полыхали и, казалось, могли метать молнии. — Какого чёрта стряслось? Что и когда пошло не так? – прошипела она. Зрачки сузились, и без того насыщенные глаза потемнели. — Я связался с Хадсоном, де Лефруа и Шагреном. Они говорят, что выполняли всё согласно инструкции. Остальные вне зоны действия, — коротко отрапортовал Ершанин – личный помощник Софии. София Андреева была дочерью нефтяного магната, и стала женой британского политика Джорджа Лейтмена. Трудно сказать, когда София впервые задумалась о перспективе мирового господства. Будучи биологом-генетиком по профессии, она большинство своего времени проводила в лаборатории. Разрабатывала разные версии и образцы антивирусов. Она не причисляла себя к нацистам, но идея властвования над всеми ей безмерно льстила. Многие друзья мужа разделяли её взгляды, поэтому и план сформировался достаточно быстро. Предполагалось, что взрыв атомной станции приведёт к необратимым последствиям: мутации, вымирание природы, техногенные катастрофы. А если одновременно уничтожить все атомные станции мира, человечество и вовсе погибнет. Но зря София крепко обосновалась в лаборатории: спустя многие недели безрезультатных проб и ошибок ей всё же удалось добиться результата – инъекция была создана и опробована на невольных добровольцах. Она приостанавливала мутацию на несколько суток, после чего процессы возобновлялись и, чтобы выжить, человеку нужна была очередная доза. Рецепт был сожжен, возможности кому-то постороннему узнать его не представлялось. С помощью этого тем, что останется от человечества, глупым стадом, было до безумия легко управлять. Разумеется, София и её окружение понимали, что количество жителей планеты сократится основательно, но, опять-таки, руководствовались законом джунглей. Для создания новой нации нужны только лучшие представители старой. Сильные, выносливые, живучие. Также у Софии имелись образцы супер-сыворотки для избранных. Разовая инъекция – и всё, человеку мутация не страшна. Хорошо для себя, но опасно для мирового господства. Остатки необходимо мгновенно уничтожить, чтобы никто и никогда не смог обрести свободу. План был гениальным и продуманным до мельчайших деталей, выверенным до последнего штриха. Какую оплошность она допустила? На каком этапе операции план потерпел крах? Когда всё пошло не так? Станции взорвались в полночь двенадцатого сентября. Минута – и мир уже никогда не сможет стать прежним. София не могла поверить, что допустила настолько грубую ошибку. По её расчётам апокалипсис надвигался в разы медленнее. Видимо, чрезмерная концентрация атомной энергии сыграла в этом не последнюю роль. Выход всегда есть, он нашёлся, но насколько действенным он будет, неизвестно даже сейчас. Непосредственные участники операции получили прямой приказ: ввести разовую дозу каждому, кого можно спасти, доставить в специально оборудованную огнеупорную резиденцию и оставить их там для дальнейших действий. По всем странам и материкам. Всё, что можно сделать, София сделала, и ничего, кроме как ждать, ей не оставалось. Но она не могла позволить себе томиться в бездействии. Земля имеет свойство задерживать и ослаблять любые виды энергии и, вообще, воздействия, но, впрочем, после инъекции София могла этого и не бояться. Муж и задействованные в операции личности находились в жилой части резиденции, сама миссис Лейтмен, отгороженная бронированной дверью и автоматической системой безопасности, заперлась в кабинете со своим помощником. Она застонала, глубоко вздохнула, задержала дыхание – пыталась успокоиться – после села в кресло и ровным, ничего не выражающим голосом произнесла: — Борис, ценна каждая жизнь. И, когда я говорю «каждая», я не шучу. Если есть шанс спасти даже самого тощего измученного хиляка – им надо воспользоваться. Нацию нужно возрождать. — У вас есть новый план, Софи? – предупредительно спросил Ершанин. — У меня всегда есть план. Я думала о таком раскладе, хотя и не допускала оного, — она окончательно взяла себя в руки. – И, да, запас еды нужно пополнять, насколько позволяет ситуация. У нас есть запасы пшена, но земля может быть слишком заражена, для её очищения потребуется время. — Да. Сейчас отдам указания. С вами всё в порядке? – бесцветно и безлико. — В полном. Но не стоить уничтожать образцы сейчас. Я полагаю, стоит подождать. — Как скажете, — Ершанин поднялся и направился к двери. София Лейтмен растянулась в кресле и улыбнулась. В целом, операция удалась, и всё сложилось как нельзя лучше. Примерно на такой расклад она и рассчитывала, но никому ведь необязательно об этом знать. Зачем лишний раз волноваться по поводу того, что мог умереть, если всё-таки выжил?