Генномодифицированная реальность

* 18 мая 2008 года. Макс писал книгу. Погода томилась в ожидании: душно, сыро и жарко одновременно. Но вдохновение не выбирало время и место. Оно накатывало внезапно: в метро, за партией в покер, в компании Адама. Даже в компании Адама. Макс писал, отгородившись от мира, а пропускать приемы пищи уже успело войти у него в привычку. Он словно покинул свой привычный мир: не посещал посвящённые литературе мероприятия, вообще не покидал квартиру и не отвечал на телефонные звонки. Увлёкшись новым романом, он всего себя отдавал героям. Так, оказалось, легче не думать об Адаме. Постоянного парня у Макса не было с момента знакомства с Якутиным. Ну, плюс-минус пару недель. И Макс сам не понимал, почему не скажет Адаму о своих чувствах. Стоп, да о каких чувствах вообще могла идти речь? Да, Адам был отличным собеседником и, как оказалось, не менее хорошим другом. Макс сам не ожидал, что случайный знакомый из издательства окажется настолько близким ему человеком. Несмотря на семилетнюю разницу в возрасте, говорить с ним было легко, словно самому с собой. Темы находились как-то мимоходом, совсем не приходилось напрягаться по этому поводу. Да блин, он был обычным другом, пусть ближе остальных, но сути это не меняло. И всё бы ничего, но стояк при одной мысли об Адаме был гарантирован, Макс даже не пытался как-то подогревать интерес или представлять пикантные картинки. Но, несмотря на все положительные качества, Адам выглядел этаким примерным студентом, фанатом книг и, ко всему прочему, убеждённым натуралом. Макс, творческий человек с рождения, порой был слишком рассеянным и не замечал, каким взглядом смотрел на него Адам, не успев совладать с собой. Макс был уверен, что его харизматичности и непосредственности хватило бы, чтобы перевести всё в шутку и остаться друзьями, но он не хотел попросту сотрясать воздух. Эстет Макс до блевотного состояния не любил онанировать, но после знакомства с Адамом только это могло в большей или меньшей мере удовлетворить его. В моменты, когда писать хотелось до фанатичного блеска в глазах и дрожи в руках, организм не так остро реагировал на воспоминания об Адаме. Нет, Макс совсем не пытался ограничивать общение с ним, но охота как можно скорее закончить роман подстёгивала и добавляла энтузиазма. Макс никому не говорил о том, что так усердно и продуктивно работает – треть была уже написана – чтобы не сглазить будущий шедевр. Писателям свойственна суеверность. Он не избегал Якутина, но, будучи занятым работой, попросту забывал о существовании людей и реальности, которых не было в его фантазии на тот момент. Его волосы отросли и теперь, мешая, спутанными прядями нависали над глазами. Небритость Максу определённо шла. Адам заходил пару раз, приносил еду. Но Макс лишь рассеянно кивал, либо, в лучшем случае, отвечал односложно, в большинстве случаев невпопад. Потом он перестал навещать Макса, но тот, находясь в творческом оцепенении, подобному наркоманскому ступору после обещанной эйфории, не придал этому никакого значения. А Адаму было плохо. Он успешно сдал сессию и нашёл себе подработку на лето. Библиотекарь из одного книгохранилища ушёл в отпуск и теперь Адам занимал его место, получая минимальную заработную плату и обретая новые знания. С понедельника по пятницу Адам поднимался в девять утра, собирал волосы в аккуратный пучок, наспех завтракал и ехал на работу. Благо, добираться было недалеко. Денег, в принципе, и так хватало, но Адам хотел доказать Максу, что всего может добиться сам. Адам очень любил живопись, поэтому, получив первый аванс, зашёл в антикварный магазинчик и купил несколько полотен. Жизнь была бы спокойной и размеренной, если бы не состояние Макса. Адаму часто снились сны эротического содержания. Стоит ли говорить, с кем в главной роли? И вот он уже почти решился рассказать обо всём Закатному. Он не рассчитывал, что тот сожмёт его в своих объятьях и поцелует в висок, нет, он наоборот должен был осуждающе взглянуть, пожурить и сослаться на переходной возраст. Лучше уж так, чем нелепая лживая дружба. Правда, в одном из самых дальних уголков сознания теплилась мысль, что, может быть, всё сложится как раз таки диаметрально противоположно. Короче, Адам был преисполнен надежд и мечтаний, даже понемногу начинал прорисовываться сюжет для новой повести, и появилась идея для пьесы. Жизнь определённо складывалась как нельзя лучше. Макс не отвечал на звонки. Поэтому Адам отправился к нему домой. Дверь оказалась незапертой, а Макс остервенело барабанил пальцами по клавиатуре, ни на что не обращая внимания. Он рассеянно кивнул Адаму, коротко ответил, что пишет и вообще занят. От монитора он даже не оторвался. Хоть они и много общались, Адам ещё не был осведомлён о том, что, когда к Максу приходит вдохновение, его лучше не беспокоить. Он слонялся по квартире, смотрел телевизор, даже приготовил ужин, а после, удостоившись небрежного: — Спасибо, — попрощался и ушёл. Разозлился, конечно, но списал всё на плохое настроение, магнитные бури, и на следующий день пришёл опять. Прошла неделя, а ничего не менялось. Те же невнятные приветствия и «извини, я занят». Адам был человеком настроения, поэтому вдруг посетившее его вдохновение бесследно испарилось. А ещё он был максималистом и. не замечая сквозящего в своих помыслах пафоса, инфантильно считал, что жизнь утратила всякий смысл. У Адама никогда не было много друзей, но, как оказалось, за время общения с Максом разбежались и те, кого он таковыми считал. Да и не пошёл бы он ни к кому со своей проблемой: девчонки бы только похихикали, а парни съездили по лицу. И хорошо, если только по нему. Боли Адам боялся до жути, но вот перспектива увидеть свою разбитую физиономию в зеркале страшила ещё больше. Поэтому в один из тёплых майских вечеров он припарковался возле супермаркета и отправился прямиком к отделу алкогольных напитков. Не долго думая, схватил бутылку коньяка, который казался ему крепче многого другого пойла. Конечно, чтобы не прогадать, нужно было взять водку, но «Хлебный дар», равно как и другие марки, Адам терпеть не мог. С видом утомлённого праздничной суетой денди, привычно сунул кассирше паспорт, расплатился и поехал домой. Решив, что на закуску сойдут и вчерашние котлеты, сунул их в микроволновку и отправился переодеваться. В то время, когда часы били двенадцать, Макс закрыл ноутбук и отсутствующим взглядом окинул комнату. Вспомнил, что давно не видел Адама и поморщился – на ум пришло, что Якутин наверняка приходил. Игнорируя навязчиво мигающие электронные часы, он поднялся и стремительно начал собираться. Отчего-то вдруг захотелось поговорить с Адамом, и Макс был твёрдо уверен, что его желание взаимно. В бутылке «Шустова» оставалась примерно половина, остывшие котлеты были нетронутыми, а Адам в который раз жалел о том, что не додумался купить сигареты. С непривычки виски ломило, и стоило только подумать, с какой головной болью придётся проснуться утром – тут же подкатывала рвота. В голову, между прочим, лезли дурацкие мысли. Среди них явственно выделялась гласившая о том, что он, Адам, бездарь, друзей у него нет, радужных перспектив на горизонте не видно, а ещё он чёртов прокрастинирующий гей, который не нужен никому, даже грёбаному Максу Закатному. Тем более Максу Закатному. Методично делая внушительные глотки прямо из горлышка, Адам размышлял о том, что делать дальше. Решение созрело внезапно, и было до жути банальным: покончить с собой. Да, пафосно, глупо и бессмысленно, но в пьяном бреду Адаму мерещилось, что лучшего выхода не найти. Он поднялся и нетвёрдой походкой направился к шкафчику, в котором хранилась аптечка, но снотворного в ней не было. Зато невесть как оказалось лезвие. Алкоголь туманил разум настолько, что Адам забыл даже про боязнь боли. Он включил свет, распечатал упаковку, вытащил тоненькую острую пластинку и со всей силой сжал её в пальцах. Левую руку положил на стол: на ней чётко выделялась сетка вен. Адам попытался сфокусировать взгляд, поднёс зажатое лезвие к вене, зажмурился и полоснул. Но руки дрожали, поэтому бритва соскользнула и прорезала кожу в нескольких сантиметрах от заветной жилки. Боли Адам не почувствовал, правда, порез оказался глубоким. Кровь тоненькой струйкой стекала вниз к кисти, капли с громким стуком падали на пол, а Адам, словно в оцепенении, не мог отвести взгляда. В этот момент в квартиру ворвался Макс. Увидев неподвижного Адама и кровоточащую рану на руке, он тут же подскочил, оказавшись совсем рядом, схватил Адама за плечи и встряхнул. Тот уставился на него неосмысленным взглядом. Тогда он размахнулся и влепил Адаму звонкую пощёчину, одновременно проорав: — Якутин, что ты сделал, мать твою! Очнись сейчас же. Адам встрепенулся и огляделся, удивлённо перевёл взгляд с Макса на свою руку и снова с удивлением уставился на него. До его сознания постепенно доходило осознание того, что он только что сделал. Макс перевёл взгляд на почти пустую бутылку и, наклонившись к Адаму так, что их губы едва не соприкасались, прорычал: — Ты чем, идиот, думал? Что за приступы, мазохист хренов? И тут Адам, вполне отдавая себе отчёт в собственных действиях, подался вперёд и коснулся губ Макса своими. Тот ответил: как и хотел, всасывал нижнюю губу Адама, дразнил, заставляя его выгибаться. Поцелуй получился странным: с горьким привкусом коньяка, ментоловой жвачки Макса и почему-то с запахом крови. Но осуществить в тот вечер всё то, что оба не раз представляли, не удалось. Сначала Макс бинтовал Адаму руку, потому что порез действительно был глубоким, а потом Якутина рвало. Он выхлебал литр регидрона, а после отключился, и Максу не оставалось ничего другого, кроме как укрыть его одеялом. * 27 июня 2008 года. Больше всего Макс боялся, что они с Адамом станут одной из парочек эгоцентричных педиков, которые жеманничают, устраивают истерики и красят друг другу волосы. Раньше он был совсем не подвержён этой фобии, но Адама нельзя было классифицировать с помощью каких-либо таблиц взаимоотношений. Плюс ко всему, Адам был другом, а терять по-настоящему близкого человека Закатный не хотел. Ему было очень трудно разобраться в своих чувствах. О любви вроде бы рано ещё говорить, но и неуёмное желание валить и трахать язык не поворачивался назвать клиническим недотрахом. Макс не был эксгибиционистом, но разложить Адама хотелось даже на кованой лавке у паркового пруда. Водоём был старым, заросшим тиной и водяными лилиями, за все посещения этого места Макс не встретил там ни одного человека. А лавочка была широкой, железные прутья, казалось, созданы для того, чтобы удерживать привязанного к ним невольника, или добровольного пленника. Адама хотелось иметь так, чтобы заставлять откидываться и надрывно кричать от боли, а потом требовательно целовать, зацеловывать истерзанные криками губы. Но для этого, считал Макс, не было достаточно наличествующих кованых прутьев, кожаного ремня и презерватива. Эстет остаётся эстетом даже в моменты несусветного стояка. В такие дни Макс тащил Адама к себе домой, где, одной рукой поспешно закрывая дверь, второй впутывался Якутину в волосы, заставляя откидывать голову, и впивался в шею то ли поцелуем, то ли укусом. Багровые отметины на синеватой коже лишали последних капель рассудка. Утром Макс хмурился, замечая синяки на ягодицах Якутина и красные следы от ремня на спине, думал, что тому, наверное, было адски больно, и обещал больше так не делать. Но к вечеру успешно забывал об угрызениях совести. Макс до безумия любил жёсткий секс с элементами самого что ни на есть настоящего БДСМ, и не задумывался раньше, как чувствуют себя партнёры, пока он идёт на поводу у собственной девиации. Правда, Адам был похож на объевшегося сметаны кота: сладко потягивался, много улыбался и ластился. От лицезрения такого доступного и беззащитного Адама дыхание сбивалось и учащалось, а в паху снова тяжелело. — Переезжай ко мне, — как-то обронил в разговоре Макс. Адам нахмурился, подумал, а потом твёрдо покачал головой: — Нет. Я не хочу, чтобы семейный быт пересилил чувства на весах отношений, — ухмыльнувшись, пафосно начал он. – Но ещё больше меня пугает перспектива свести эти самые отношения в горизонтальную плоскость, совсем не разбавленную вертикальной. Если честно, отказ Макса обрадовал. Нет, его намерения касательно Адама оставались прежними, но совместная жизнь – слишком большая ответственность. Зная себя, Макс понимал, что Адам попросту сбежит от него, грёбаного параноика-литератора, периодически страдающего приступами депрессии и жалости к себе. Макс прекрасно осознавал то, что рано или поздно Адаму надоест богемный извращенец Закатный, он закончит учиться, найдёт себе хорошую девушку и думать забудет о том периоде жизни, когда в сексе предпочитал быть снизу. Но такие мысли посещали Макса очень редко и только в плохом настроении. На следующий день после того, как Адам едва не порезал себе вены, Макс притащил его к себе и устроил допрос с пристрастием. В тот же вечер, плавно перетекающий в ночь, произошёл ещё один допрос, но уже несколько иного характера. Первые недели они гуляли по пыльным широким улицам, скверам, паркам и трахались, трахались и гуляли по паркам. Адаму нравилось чувствовать покровительство Закатного, его властные собственнические движения, хищные взгляды, грубые поцелуи –укусы и снисходительная улыбка. Макс был у Адама первым и, хоть он не сопровождал процесс фразами в духе «во время секса ты всегда будешь вспоминать меня», Якутин и так знал – будет. При одном взгляде на чёрные взъерошенные волосы, карие глубокие глаза, густые ресницы, бледно-белую кожу и синеватые круги под глазами по телу волнами прокатывало возбуждение, а здравый смысл сбегал от некурящего Адама к прохожим – стрельнуть сигарету. Они вполне заслуженно претендовали на звание идеальной пары: сходные интересы, одинаковая сфера деятельности, доминант – сабмиссив, тонкая психологическая связь и понимание. Но, как известно, в мире не существует ничего идеального. К примеру, Адам не умел ходить по воде, а Мёртвое море не в счёт, потому что у Якутина боязнь воды, а Закатный ненавидел зной и палящее солнце. * 3 июля 2008 года. Макс развалился в кресле, потягивая текилу. Адам сидел на диване напротив и пил малиновый чай. Если бы Макс был более внимательным, а Адам менее рассеянным, они бы не забыли, что прошло ровно полтора месяца с того момента, как они начали встречаться. Но, даже несмотря на гордое звание педиков, женских качеств в них было не больше, чем табака в ладанке. Почти год прошёл с той, возможно, фатальной встречи в издательстве. Вышло два новых романа Закатного и сборник пьес Адама, небольшой – чуть больше сотни страниц, но первый, а оттого нежно любимый. Лето было на редкость дождливым. И паршивым для солнечного Адама, но лёгким и ненавязчивым для Макса. Адам почти переехал в квартиру Закатного, но нет-нет, да и останется у себя. Макс не возражал, он вообще не любил торопить события. Вот и сегодня, решив проигнорировать приглашение Аристарховича на очередной сабантуй, восходящая звезда в сопровождении светила признанного сбежала в квартиру последнего для весьма привлекательного времяпрепровождения. Макс сделал ещё один глоток, а Адам спросил: — Почему в твоих книгах нет положительных персонажей? Этот вопрос интересовал его давно, поскольку Адам привык видеть в людях только лучшее, и не понимал взгляда Макса на эту проблему. А Закатный был оптимистом в вещах и пессимистом в людях. — Человечеству они неинтересны, — фыркнул он и поморщился. — Но как же то, что в книге должна быть мораль? Кому нести её, как не герою, наделённому лучшими качествами? – не унимался Якутин. — Тоже мне, борец за справедливость выискался, — закатил глаза Макс и, копируя Якутина, с дрожью в голосе произнёс — А как же то, что врать нехорошо? Адам недоуменно уставился на него. — В мире нет людей с набором одних только добродетелей, они разбавлены как минимум парочкой недостатков, комплексов и обид. — Но, если через книгу показать читателям, что ничего зазорного в том, чтобы избавляться от плохих привычек и качеств нет, то человечество станет немного лучше? – звенящим от негодования голосом произнёс Адам. — Дорогой мой, заразителен только дурной пример. Всё остальное требует слишком много отдачи, работы над собой и ограничений, — устало вздохнул Макс, объясняя, будто маленькому ребёнку. – Возьми хоть бы своих героев: что не персонаж – ангел во плоти. У тебя хватит силы воли стать таким же? То-то же. А надели его, скажем, тщеславием, самодовольством и лживостью, получишь вполне живого человека. Вспомни, что выиграет недостойный и худший, потому как лучшего не выберут никогда. Никто не хочет чувствовать себя ущербным. Так заканчивался каждый их литературный спор. Макс порывался учить Адама, как писать, чтобы нравилось обществу, а Адам считал, что спасти мир могут только положительные герои. Обычно, они ссорились и Якутин, охваченный праведным гневом, порывался уйти, но, только он направлялся к двери, Макс тут же следовал за ним. Он заводил ему руки за спину, впечатывал лицом в стену и шипел в ухо: — Не зли меня, никуда ты не уйдёшь. Гнев тут же утихал, уступая место возбуждению, но Адам старался не подавать вида, чтобы не казаться мягкотелым и безвольным. Одной рукой Макс удерживал его за кисти, а на вторую наматывал белесые волосы, заставляя Адама откидываться, и смотрел на него сверху вниз, порывисто целовал, обязательно прикусывая губу, и тёрся вставшим членом о его бедро. Зная, что последует дальше, Адам не пытался уйти. Он оставался при своём мнении, Макс – при своём. Это обещало ещё не один подобный спор, который обычно заканчивался постелью, жёстким безумным сексом и острыми волнами накатывающего наслаждения. Оно парализовало ту часть головного мозга, которая отвечала за последовательность и логичность действий. III Очнулся Родион в длинном каменном помещении. Твёрдая кушетка давила в рёбра, тело казалось непропорционально тяжёлым, а голова и вовсе чугунной. Повернуть её в сторону стоило немалых усилий, рядом обнаружился ряд идентичных кушеток с бесчувственными телами, лежащими на них. Недоумение, непонимание и страх поочередно отразились на лице Родиона, уступив место удивлению. — Какого хрена здесь происходит? – произнёс он и попытался подняться, что удалось ему только с третьей попытки. Едва почувствовав под ногами твёрдую поверхность, он заметил устремившегося к нему человека. Возможно, Родион смог бы промолчать, но последствия шока и взрывной характер взяли своё: — Кто вы такой? – он ткнул пальцем в сторону подошедшего мужчины. – Где я? И что, чёрт возьми, я здесь делаю? — На эти вопросы вам отвечу не я. Идите за мной, — сухо и безэмоционально произнёс мужчина. — Никуда. Я. С. Вами. Не. Пойду, – раздельно произнёс Родион. – Пока вы не удосужитесь объяснить мне хоть что-нибудь. — Пойдёте, — охранник отвернул полу куртки и продемонстрировал браунинг и сделал приглашающий жест. Не лучший вариант, но пули ничем не отличаются от более крупных моделей. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым. Дураком Родион не был, поэтому молча кивнул и хмуро уставился на охранника. Они шли по тёмным сырым коридорам, но запаха плесени не ощущалось. Внезапно мужчина остановился и указал на тёмную железную дверь. Родион до этого её не замечал. Родион не стучал. Просто толкнул от себя, взявшись за ручку, и вошёл. Развалившись на спинке кресла, сидела рыжеволосая женщина. Она слегка повернула голову и с прищуром посмотрела на Родиона. Её глаза казались чёрными, удивительно контрастируя с огненными волосами. Она кивнула на стоящий напротив стул. Родион сел. — Имя, — сухо бросила она. — Родион Корчагин, — то ли неожиданная атака, то ли ещё что-то заставило Родиона моментально ответить. — Отлично. Ты знаешь, что сейчас в твоём организме доза сыворотки, которая не даёт ему мутировать? – вкрадчиво спросила она. Её голос разливался перезвоном медных колокольчиков, но доверия она не вызывала. Родион уставился на неё, глаза распахнулись от удивления, но он быстро взял себя в руки: — Это шутка, да? Какая мутация? Я отлично себя чувствую, а вот у вас, видимо, проблемы с чувством юмора. — Не забывайся, мой мальчик, — София повысила голос всего на тон, и он напомнил звон хрусталя. – Ты жить хочешь? — С чего мне не жить? Со мной всё отлично, — в голос Родиона впервые закрались истерические нотки. — Да что ты говоришь? – она откровенно насмехалась. – И голова не болит, и тело не кажется жутко тяжёлым? Родион потупил взгляд, смысл врать той, которая всё равно знает правду? — Через несколько дней сможешь воочию насладиться зрелищем своего постепенно разлагающегося тела. Она говорила настолько доверительно, что Родион понял – правда, всё до единого мерзкого, гадкого слова – правда. — Чего вы от меня хотите? – услуга за услугу, так ведь. — Всего ничего. Выполнять мои приказы, помогать возрождать нацию, – она усмехнулась. – А ещё жениться. Нам нужно повысить рождаемость, людей осталось чертовски мало. — Это что, сексуальное рабство? – хмыкнул Родион. София нахмурила брови: — Это апокалипсис, детка. И снова он понял, что это не ложь. — Какого хрена? – он подавил желание сплюнуть на пол. — Не советую отвечать вопросом на вопрос, — ядовито усмехнулась она. — К сожалению, второй пункт нашего… договора, — он изобразил пальцами кавычки, — невыполним. — С чего бы это? – её брови вопросительно изогнулись. — Причина банальна, миссис , — я гей. И на лиц женского пола соответствующей реакции у меня не возникает. К однополым отношениям София относилась крайне недоброжелательно. К однополым отношениям при таких обстоятельствах – ещё хуже. К несговорчивым субъектам – и вовсе плохо. — Омерзительно, — процедила она сквозь зубы. – Очень надеюсь, что ты изменишь своё мнение. Очень. Родион закатил глаза. Она нажала на какую-то кнопку у себя на столе, дверь тут же открылась и вошёл тот самый охранник, с которым Родиону уже довелось познакомиться. — Увести, — коротко приказала София. — Этим я займусь лично. * 13 августа 2008 года. В августе погода резко испортилась. Если бы не огромный настенный календарь в собственной квартире и высвечивающаяся на экране ноутбука Макса дата, Адам подумал бы, что за окном уже давно осень, грядущая плавно перетечь в зиму. Адам больше не работал — библиотекарь вернулся из отпуска. Макса это радовало, потому как его убеждения по этому поводу были несколько иными. Он считал, что с таким потенциалом, как у Адама, нужно больше времени уделять творчеству, совершенствоваться и принимать участие в тематических семинарах. И, тем более, он не считал должность книговеда подходящей для Якутина. У себя дома, на окраине Адам появлялся раз в неделю, и по весьма приземлённой причине: полить цветы. По правде говоря, после модернистского интерьера Максовой квартиры, он успел соскучиться по своей антикварно-старинной уютной обстановке, тяжёлым шторам и приглушённого света настольных ламп. Да, ему безумно нравился Макс, он хотел продолжать выстраивать насыщенную пирамиду отношений и дальше, а желание не утихало, как можно было бы подумать. И не было никаких но: Адам не разочаровался в Максе, не ощутил, что напряжение между ними ослабевает, нет. Просто жить с Максом не так уж легко, как думалось сначала. Адам, естественно, имел представление о том, что его ждёт с таким творческим и непривыкшим к бытовой жизни человеком, но действительность ошеломляла куда как больше. Иногда Макс приходил домой в расстроенных чувствах и был жутко неразговорчив. Он устало расстёгивал рубашку, сбрасывал её и оставался в одних джинсах. Адам нервно сглатывал и неуютно ёрзал в кресле. Спустя столько времени он всё ещё стеснялся открыто говорить о том, чего так желало его тело. А Макс тем временем шёл на кухню, вытаскивал пепельницу и долго курил, делая глубокие затяжки. Но бывало и хуже. Адам не спрашивал, где Закатному удаётся доставать травку, но её запасы он пополнял регулярно. Пробовать Адам наотрез отказывался, а вот сам Закатный частенько грешил, позволяя сладковатому запаху основательно затуманить рассудок. Такое положение вещей Адама не очень-то и устраивало, но после своих «сеансов расслабления», как окрестил их Макс, он шёл к Адаму. А заканчивалось всё сексом, одним из тех, о которых не то, что друзьям рассказывать, а и думать стыдно, и вообще, при одном воспоминании хотелось зажмуриться и помотать головой, пытаясь согнать внезапно нахлынувшее наваждение. Позиция Мастера вполне устраивала Закатного, нравилась она и Адаму. Но чертовски, просто адски бесило Адама то оцепенение, в которое был склонен впадать Макс-писатель. Терять его на несколько дней было почему-то слишком тяжело. Макс, казалось, совсем не замечал своего состояния, и после вёл себя как ни в чём не бывало. Словно не было нескольких дней, разбитых на безрезультатные попытки до него достучаться. Адам верил в лучшие качества людей, но это не мешало ему подвергаться некоторым из худших. Например, эгоизму; Якутину было жизненно необходимо чувствовать себя нужным и востребованным. Да, чего уж скрывать, порой он просто ревновал Макса к вымышленным книжным персонажам, которых тот холил и лелеял. Макс периодически принимался «делать из Адама звезду», показывать мастер-классы и отпускать едкие ехидные замечания. В один из вечером Макс, вернувшись домой после вечернего покера, выглядел слишком подавленным. Макс, как и любой другой творческий иррационал, подвергался резким перепадам настроения, без особой на то причины. Травки дома не оказалось, Адам накануне, в пылу негодования, с торжествующим видом собрал остатки и отправил их в мусорное ведро. Сказать, что Макс был в бешенстве – означало скромно промолчать. Ссорились они с Адамом так же бурно, как и трахались, только с одним отличием: Якутин огрызался куда активнее, чем проявлял инициативу в постели. И впервые Макс не отправился вслед за ним, когда тот ринулся к двери. Адам наскоро сунул ноги в вьетнамки, захватил бумажник и, громко хлопнув дверью, ушёл. Последнее, что увидел Макс – его взметнувшиеся блондинистые волосы, собранные в высокий хвост на затылке. А в ушах ещё долго стояло язвительное и ядовитое: «Да ты же латентный наркоман, Закатный. Разбирайся со своими фобиями сам, не впутывай в это меня». Почему-то стало холодно, Макс почувствовал себя исписавшимся и состарившимся. Бросил беглый взгляд на закупоренную бутылку «Хенесси» и тут же отвернулся – пить не хотелось. Его эго жаждало только одного: доказать, что он лучше всех, и что более гениальных писателей нету, только он – Макс Закатный. Кто-то в такие минуты выходит курить на балкон, кто-то звонит жаловаться друзьям, а Макс твёрдым шагом прошёл в спальню, откинулся в кресле, уверенным движением пододвинул к себе ноутбук и многообещающе вздохнул. IV Родиона привели в тёмное, низкое помещение, напоминающее склеп. Настоящий, зловещий, словно вампирский, только валяющихся на полу скелетов не хватает. Родион ни о чём не спрашивал: и так ясно, что охранник не ответит, только пригрозит пушкой. Он решил молчать и не говорить вовсе. Происходящее напоминало дешёвый фарс, горячечный бред изменённого сознания, фантасмагорический сон. Родион понял, что его намерения потерпели фиаско, как только охранник лязгнул огромными железными наручниками. Родион вдруг осознал, что комедия абсурда закончилась. Реальность происходящего вдруг бесцеремонно протиснулась в его уютный мирок, в котором до этой поры ещё продолжали теплиться глупые в своей наивности надежды. Охранник проверил, крепко ли прикован Родион, и удалился. Щёлкнул замок, Родион встрепенулся, дёрнулся: железные браслеты вдавились в кожу, поэтому пришлось двигаться, вернее, имитировать движение осторожнее. Помещение, в котором он оказался язык не поворачивался обозвать комнатой. Больше всего оно напоминало пыточную. В ней царил мрак, и Родиону пришлось немного подождать, пока глаза привыкли к темноте. В углу, противоположном тому, где корчился он, виднелось небольшое углубление для костра. На настенных крючках красовались блестящие отполированные инструменты, явно предназначенные для пыток: грубые бичи с железными пряжками, острые, короткие, широкие шипы, испанский сапог и много чего другого. Но тут взгляд Родиона упал на противоположную стену и он нервно сглотнул. Операционная – единственный эпитет, которые во всей красе был способен охарактеризовать увиденное: хирургический нож для разрезов, его более современный собрат – скальпель, щипцы и энное количество других медицинских приспособлений, явно позаимствованных у хирурга. Родион прекрасно осознавал, что очутился здесь не для экскурсии по имитированной операционной палате, хотя степень повреждений, в случае применения этих средств, могла оказаться равносильное состоянию человека, пережившего тяжёлую операцию. Он не пытался высвободиться: даже при условии, звучание которого уже само по себе абсурдно, что ему удастся взломать кандалы, замки и обрести относительную свободу, это было бессмысленным. Дверь явно защищена автоматической механизированной системой, а за ней дежурит охранник с, как минимум, береттой девяносто второго калибра, что само по себе означало мгновенную смерть. Всяко лучше, чем истекать кровью после близкого знакомства со скальпелем, но Родион решил цепляться за жизнь до последнего. Он искренне недоумевал, почему эта женщина, имени которой он так, кстати, и не узнал, так радикально настроена против секс-меньшинства. А может, ей просто претила его несговорчивость. Эти вопросы гораздо больше занимали Родиона, нежели известие о всемирном апокалипсисе. Само только воспоминание об этом вызывало желание покрутить пальцем у виска и звякнуть в психиатрическую лечебницу. Происходящее напоминало застывший на периферии сознания сон, бред, галлюцинацию, в конце концов. Но перед глазами представали развороченные до основания дома булыжники и почерневшие, обуглившиеся стволы деревьев. Родион не представлял, каким образом удалось проделать такую метаморфозу с окружающей средой всего за одну ночь, но увиденное заставляло всерьёз рассмотреть возможность выживания в условиях массового вымирания, как бы глупо это не звучало. Это было в разы хуже чумы, туберкулёза и даже СПИДа. Родиона передёргивало от одного только осознания того, что в его венах течёт какая-то генномодифицированная хрень, не дающая его организму принять облик одного из тех уже-совсем-не-киношных монстров. На этой кощунственной ноте мысли Родиона были прерваны самым что ни на есть бесцеремонным и наглым образом: послышался скрежет каких-то механизмов, и зловеще лязгнула дверь. В помещение, неприятно улыбаясь, вошла София Лейтмен. Её улыбка больше напоминала хищный оскал. — Итак, — она грациозно опустилась на корточки возле неподвижного, повисшего на цепях Родиона. – Ты не изменил своего решения, мальчик? — Нет, — отрицательно покачал головой тот. Никогда не стоит исключать предполагаемую возможность блефа. — Так я и думала, — она самодовольно ухмыльнулась, — и не скажу, что меня это расстроило. София было явственной садисткой, чужая боль подразумевала под собой её безграничную, дьявольскую радость. Она славилась умением психологически давить на людей, но физические мучения предпочитала и ценила куда как больше. Она кровожадно улыбнулась, скосив глаза на стену с так называемыми средствами воздействия. Родион проследил её взгляд и хмыкнул. — Вы не убьёте меня. Как там? — он сделал вид, что вспоминает и попытался имитировать её бархатный голос. — Никаких серьёзных повреждений, ценна каждая жизнь. — У тебя отличная память, но пользуешься ею ты очень выборочно, — она сдавила его подбородок пальцами, устанавливая визуальный контакт. – Я тебя, может, замучаю до полусмерти, придушу, но в последний момент опомнюсь, только вот приблизительно через три дня начнётся мутация. — Вы снова введёте мне сыворотку, — если бы у Родиона были клыки, их обязательно стало бы видно, так он оскалился. — Введу, да, — София надменно кивнула, — разве ты думаешь, что я смогу отказаться от такой, — она задумалась, подыскивая правильные слова, — живой и уязвимой игрушки? Пытки сладки только в двух случаях: для того, кто, собственно, командует парадом, и в постели, по обоюдному согласию, с наличием ярко выраженных сексуальных девиаций. — Вы предлагаете мне второй вариант? – Родион насмешливо изогнул брови. Если София и оценила шутку, то виду не подала. — Как ты понимаешь, отсюда только два пути: на бойню в обличье монстра или на свободу, но повинующимся мне. Поэтому, да, я сумею сдержаться, если ты откажешься от своей мерзкой аморальной затеи. Потому как, — теперь пришла её очередь копировать голос Родиона, — ценна каждая жизнь. — Аморальность, — фыркнул тот, — это то, после чего чувствуешь себя отвратительно, а я отнюдь не жалуюсь. Намёк ясен? Эти слова, казалось, окончательно вывели Софию Лейтмен из себя: — Сейчас ты не то, что жаловаться будешь, а слёзно умолять пощадить, щенок, — прошипела она, не мигая уставившись на него в упор. Поднялась слаженным плавным движением, скользнула к той самой стене, которая вызывала ассоциации с операционной и схватила хирургический нож. Повисший на цепях Родион неотрывно следил за ней: София приблизилась, рванула его за рубашку, царапнув ногтями по гладкой безволосой груди. Её руки дрожали в предвкушении, а дыхание слегка сбилось. Она крепко сжала рукоять ножа и коснулась ею плоского соска Родиона. Холодный метал заставил его дёрнуться. — А я предлагала, — хрипло выдохнула она и вдавила лезвие в кожу. Подождала, пока кровь тоненькой струйкой потечёт вниз, прочерчивая практически ровную линию на кубиках пресса. Провела острием вправо, затем влево и обратно, словно рисуя зигзагообразную линию. До этой минуты Родиону удавалось напрячь мышцы и стиснуть зубы так, чтобы не вырвалось ни единого звука, но тут он не выдержал. Конечно, глупо было полагать, что кто-то придёт на помощь, но сдерживаться было невозможно: из его губ вырвался длительный стон, почти сразу переросший в крик. София расхохоталась, её глаза безумно горели, а рыжие волосы придавали сходства со средневековой ведьмой. С последим Родион не стал бы спорить. — Не дёргайся, милый, побереги силы, это ведь только начало. А шрам на груди выглядит очень сексуально и заставляет меня жалеть о том, что ты не натурал, — её голос по-прежнему был хриплым от возбуждения. Потёки крови на животе Родиона переплетались, образуя сетку переплетений, словно бы художник-абстракционист решил нарисовать картину в внезапно налетевшем порыве вдохновения. София поднесла нож к своим губам и неспешно провела по лезвию языком, слизывая и пробуя на вкус. Лицо Родиона искривила гримаса отвращения, и это не укрылось от внимания Софии. Она в очередной раз расхохоталась, провела пальцем по его животу и, когда тот окрасился красным, коснулась им губ Родиона: — Попробуй, это вкусно. Кровь отдавала металлическим запахом, а во рту оставался такой же привкус. Но София была права: игра только начиналась, а сил не хватало даже на то, чтобы умолять. Родиону удалось разглядеть настенную полку только, когда София направилась к ней, схватила что-то и повернулась к нему. — Это обычные швейные иглы, забавно, правда? – она мило улыбнулась ему, распечатывая упаковку. Родион не смог бы отдёрнуть руку даже при адском желании, но зато, когда Лейтмен вогнала под ноготь его большого пальца иглу, он заорал во весь голос, не отказывая себе хоть в этом сомнительном удовольствии. Когда с иглоукалыванием было покончено, София сняла со стены жёсткий кожаный бич и взмахнула им. На её лице скользила улыбка, а ошмёток кожи рассекал воздух. Когда он опустился Родиону на рёбра, начав на них свою дикую, безумную пляску тот не выдержал и потерял сознание. София разочарованно отбросила плеть в сторону и направилась к двери, не забыв отдать приказ охраннику: — Приведи его в чувство, Берни.