Till friday

Пятница наступает слишком быстро. Чонгук морально настраивал себя все предшествующие три дня, но в итоге все равно оказывается не готов. К чему именно — хороший вопрос, ведь это всего лишь двойное свидание, верно? Черт, нет, не так. «Чертовски классное свидание в кинотеатре с любимым до жути парнем», и никак иначе. Об остальном Чонгук предпочитает не думать, да и вообще — не думать. Так проще. К месту встречи он приходит немного раньше назначенного — не любит опаздывать, но на удивление Тэхен уже стоит возле торгового центра и залипает в телефон. Чонгук невольно замедляет шаг в паре десятков метров — «скоротать время ожидания» говорит он себе, все равно больше никто пока не пришел — и глушит голос разума, ехидно нашептывающий, чтобы он не выебывался и признал, что просто-напросто любуется высокой стройной фигурой в песочном пальто. Чонгук подходит еще немного ближе и нехотя признает: да, любуется. Почему бы и нет? Тэхен очень привлекательный парень и всегда им был; с другим Чонгук спать бы не стал. Некстати вспоминается, сколько раз Чимин жаловался, что Тэхен снова отказал поклоннице или поклоннику, и сетовал, что, будучи таким разборчивым, тот никогда не устроит свою личную жизнь. Чонгук тогда только вежливо кивал — его больше волновали движения пухлых чиминовых губ, чем перипетии личной жизни Тэхена, — но сейчас задумывается. А ведь действительно, Тэхен никогда не жаловался на недостаток приятелей — совершенно справедливо, учитывая, что он выглядит, как модель из модного журнала. Даже сейчас, с покрасневшими от холода ушами и кончиком носа. Мог ли Тэхен отказывать всем из-за него? Он никогда не признавался Чонгуку в любви, но тот смутно догадывался, что отношение к нему Тэхена выходит за рамки обычной дружбы. И, несмотря на то, что сам Чонгук питал чувства к другому, мысль о том, что Тэхен в него влюблен, не вызывала ни отвращения, ни тщеславия. Она просто была и казалась сама собой разумеющейся, наряду с банальными вещами вроде «солнце желтое» и «дважды два равно четырем». Но Чонгук никогда не задумывался о том, а что эти чувства значили для самого Тэхена, влияли ли они как-то на его жизнь? Он невольно засматривается на то, как изящно Тэхен откидывает с глаз мешающую челку, как притопывает в такт играющей в плеере музыке, как нетерпеливо поглядывает куда-то вдаль; почему он раньше не замечал, насколько тот красив? И впрямь, как модель. Правда, сейчас его совсем не хочется помещать на обложку. Хочется натянуть ему на уши свою теплую вязаную шапку, закутать в большой шарф, согреть дыханием ладони и сказать, что он — полный придурок, раз вырядился так легко зимой. Совершенно глупое, иррациональное желание. Чонгук мотает головой, пытаясь заглушить дурацкие, неуместные мысли. С чего они вообще пришли ему в голову? Он делает еще несколько шагов вперед и вдруг остро хочет, чтобы Тэхен обернулся. И тот оборачивается — только в другую сторону, чтобы в следующую же секунду попасть в объятия подбежавшего к нему Хосока. Тот, отстранившись, разматывает свой огромный красный шарф и обвязывает вокруг тэхеновой шеи, да так, что остаются видны только яркие глаза, а после берет чужие руки в свои, согревая явно замерзшие ладони. Тэхен выглядит смущенным, но отчего-то не спешит вырываться, поправляет дурацкий шарф и улыбается ярко-ярко — так, что тянет в груди и щиплет в глазах. Блядство. Ебаное ж блядство. Чонгук поджимает губы и снова мотает головой. Вот поэтому он и не хотел никуда идти с этими двумя — вечно зальют все своими розовыми соплями. Им тут не паршивая дорамка, чтоб светить радостной до блевотины радугой! И как только не стыдно: здесь вообще-то приличные люди ходят, которые ни разу не подписывались лицезреть эти телячьи нежности! Чонгук растягивает губы в притворно-дружелюбной улыбке и идет портить голубкам оставшиеся секунды наедине.

***

Чимин широко улыбается, когда приветственно обнимает всех по очереди. Он выглядит просто потрясающе, сразу видно, что тщательно готовился к свиданию. На нем модная куртка, идеально сидящая черная рубашка и обтягивающие, порванные на коленях джинсы, блестящие волосы уложены волосок к волоску, а на глазах — тонкие линии подводки. Он похож на куклу, хочется запереть его под стеклом, как драгоценный экспонат, и сдувать пылинки, и у Чонгука перехватывает дыхание от ощущения, что вот этот потрясающий парень его. Хотя Чимин, конечно, никаким экспонатом не выглядит — активно жестикулирует, рассказывая об огромной пробке, в которую попал по дороге, смеется шуткам Хосока и виснет на шее Тэхена. Чонгук задерживает руку на чиминовой спине, разрушая собственное «смотреть руками не трогать», когда они толпятся возле касс кинотеатра, и бросает взгляд на стоящего рядом Тэхена. Вот уж кто точно не особо готовился к встрече: под пальто у него обнаруживаются свободный светлый кашемировый свитер с высоким горлом, выгодно оттеняющий бронзовую кожу, и простые черные джинсы, подчеркивающие длинные ноги. Над укладкой он тоже явно не парился, и уж точно никакой подводки на глазах — она ему, впрочем, и не нужна совсем. Чонгук невольно сглатывает и, спрятав руки в карманы куртки, сжимает кулаки от совершенно нелепого желания дотронуться, проверить молочный кашемир на мягкость, сдвинуть вниз высокий ворот, ощутить атлас кожи под ним, растрепать каштановые волосы, огладить стройные бедра… в горле становится сухо. Черт, нет. Нет, нет, нет, стоп. Чонгук жмурится изо всех сил, прогоняя немыслимое наваждение. Что за черт? Он впивается ногтями в ладони — боль немного отрезвляет — и смотрит на своего прекрасного Чимина. Тот улыбается и спрашивает, не будет ли Чонгук против последнего ряда и того, что Хосок и Тэхен сядут ближе к центру. Чонгук не против. Ему вообще плевать на все, лишь бы из головы ушел этот ебаный кавардак и воцарился привычный порядок. И желательно, поскорее. На что он подписался, Чонгук понимает позже, когда сидящий по правую руку Тэхен случайно задевает его колено своим, пока устраивается в кресле. Бездумно смотрит, как двигаются чужие губы, и лишь потом осознает, что тот обращается к нему. — Что? — переспрашивает он. — Прости, не расслышал. — Говорю, ты не против, если я приткну сюда свой стакан? — Тэхен кивает на подставку у подлокотника. — А, нет, занимай, конечно. — Спасибо, — он приподнимает уголки губ, и Чонгук, поспешно кивнув, отворачивается к Чимину. Они обмениваются ожиданиями от просмотра, Чимин смущенно улыбается, и свет в зале гаснет, а сам он вздыхает с облегчением, предвкушая полтора часа свободы от дурацких мыслей. Он так ждал выхода этого фильма, что точно не сможет думать ни о чем другом. Разве что о сидящем рядом Чимине, что так трепетно накрыл его ладонь своей. Интересно, действительно ли тот пришел смотреть фильм, или все же…? Последний ряд ведь не был случайностью, правда? Тэхен в соседнем кресле случайно задевает его локтем, устраивая руку на подлокотнике, и тихо извиняется на ухо своим глубоким голосом. Чонгук закусывает губу и откидывает голову на мягкое сиденье. Первые два трейлера проходят совершенно мимо.

***

Тэхен и Хосок — очень активные соседи. Они постоянно дергаются, жестикулируют, словно и минуты не могут просидеть спокойно, наклоняются друг к другу, перешептываясь, смеются над чем-то, а Хосок еще и гладит Тэхена постоянно: то по руке, то по плечу. Бесят неимоверно. Некоторые тут вообще-то фильм пытаются смотреть. И плевать, что вся движуха происходит почти беззвучно — ебучее мельтешение на периферии сильно отвлекает. Чонгук встречается с вопросительным взглядом Хосока и внезапно понимает, что его собственная шея повернута почти на девяносто от экрана. Черт. Нет, конечно, он не следил специально, жадно ловя каждое чужое движение. Кому, блин, надо вообще следить за этими придурочными, Чонгук просто беспокоится за свое здоровье — от их телодвижений и эпилептический припадок словить недолго. Интересно, с долей злорадства думает Чонгук, отвернувшись к экрану, где главный герой как раз задвигает пафосный монолог: знает ли Хосок о том, что у Чонгука с Тэхеном была связь, и что его парень сидит в темноте рядом с тем, кто прежде каждую пятницу — вот ирония — трахал его почти до потери пульса? Знает ли он, как громко тот стонал под Чонгуком, как срывал голос, как выгибался на постели и просил не останавливаться? Отчего-то резко хочется просветить жизнерадостного хена, может быть, тогда эта дурацкая улыбочка пропадет с его лица и перестанет так бесить. Чонгук вдруг осекается, вспомнив, что только что мысленно произнес. У них с Тэхеном была связь. Хах. Смешно, что он решил назвать это именно так, пусть и не вслух. Связь. Дурацкое слово, совсем не подходящее. Звучит так, словно Чонгук хочет, чтобы их простой, ни к чему не обязывающий трах казался чем-то большим, чем являлся на самом деле, а это совсем, совершенно, абсолютно не так. «Взаимопомощь» намного лучше. Гораздо точнее идиотской «связи», потому что Тэхен просто помогал ему справиться с тоской по Чимину, подставлял плечо под сопли-слезы и задницу под член, а Чонгук в свою очередь… он бросает короткий взгляд на тэхенов профиль и впервые задумывается: а что он сам делал для него? Чем именно он помогал Тэхену: спасал от недотраха? Хороший вариант — мог бы получиться, будь тот каким-нибудь замухрышкой, на которого никто и не взглянет. Но это очевидно не их случай. Странно, что Тэхен ни разу ничего не просил у Чонгука: не изливал душу, не плакался о проблемах, говорил довольно мало и о себе не рассказывал, а после секса так и вовсе норовил поскорее сбежать. С Хосоком он так себя не ведет, по этим двоим сразу видно, насколько близкие у них отношения. Чонгук успевает почти разозлиться, но в голове как нельзя кстати всплывают обрывки старых разговоров. « — Эй, выглядишь отвратно. Случилось что-то? — Да на работе прикопались, мой начальник тот еще козел, заявил, чтобы я… — Да ладно, не переживай, все будет окей. Вот моя начальница — это просто пиздец. Она сегодня…» « — Черт, все тело ломит. Я могу перекантоваться у тебя сегодня? — Я вызову тебе такси, хен» « — Сегодня был просто чумовой день! Гуки, ты даже представить не можешь, что заявил нам профессор Сон во время семинара, это жесть! — Да-да, слушай, ты знаешь, у Чимин-хена есть завтра тренировка после пар?» « — Глаза красные, плакал, что ли? — Сестренка попала в аварию — дико пересрал, пока ждали, что решится. Слава богу, все в порядке, отделалась испугом и парой синяков. — Оу. Ну, передавай ей скорейшего выздоровления. Умойся, что ли, и подваливай в спальню, у меня сегодня мало времени» Чонгук кусает губы: таких диалогов вспоминается гораздо больше. Осознание бьет ржавой кочергой по затылку; к горлу подкатывает тошнота. Боже. Ну и козлом же он был. Тэхен долгое время пытался пойти на контакт, завязать диалог, поделиться чем-то, но Чонгук всегда обрубал его на корню, не давая шанса даже на самую обычную дружбу. Чего удивляться, что тот забил на него моральный болт и перестал что-либо рассказывать. Удивительно, как он вообще так долго продержался, даже учитывая специфику их «взаимопомощи». Неужели любил его настолько сильно? Или Чонгук все себе надумал, а Тэхен действительно приходил к нему только за сексом? Может, получив от ворот поворот, он стал видеть в Чонгуке просто доступный член и пользовался, пока тот был нужен, а как подвернулось что-то получше, то без сожалений ушел? Чонгук с удивлением понимает, что оба варианта вызывают в груди мерзкое тянущее чувство. Под ребрами скребет, царапает, рвется наружу тупая боль, а разум нашептывает: «ты проебался, Чон Чонгук». Стоп, да какого хера? Что еще за «проебался» — он заполучил в парни Пак Чимина, о котором грезил последние полтора года! Вот он сидит рядом, красивый и замечательный, и, может быть, даже ждет инициативы от него, Чонгука. Которую он отчего-то не спешит проявлять, забивая голову ненужными мыслями о каком-то там Ким Тэхене, будь тот неладен. Чонгук поворачивает голову влево — Чимин улавливает его движение и улыбается, оторвавшись от экрана, а потом его теплая ладонь касается колена. Чонгук вздрагивает от неожиданности — нетерпения, конечно! — а Чимин, быстро облизав губы, подается вперед. Они мягкие и слегка влажные, Чонгук чувствует привкус вишневого бальзама и осторожно раздвигает языком. Он целует осторожно и аккуратно; отчего-то касаться Чимина сейчас кажется почти кощунственным, хотя тот, конечно, далеко не ангел и не хрупкая куколка. Чонгук так много раз представлял себе их первый поцелуй — в разных ситуациях и при разных обстоятельствах — и, честно говоря, даже побаивался, что банально не сможет удержать себя в руках и набросится на Чимина прямо на месте. Но сейчас, исследуя чужой рот, он не может определиться с тем, что именно чувствует. Целовать Чимина действительно очень приятно — тот с легкостью поддается напору, впускает внутрь язык, ласкает неспешно своим, — но крышу неожиданно не сносит, внутри ничего не замирает от восторга, а в штанах по-прежнему спокойно. И это вызывает смятение. Чонгук зачем-то тянет руку к подлокотнику и, предсказуемо натолкнувшись на ладонь Тэхена, накрывает ее своей прежде, чем успевает понять, что делает. Кожа под пальцами прохладная и очень гладкая, ее хочется касаться еще и еще. Чонгук углубляет поцелуй, сильнее сжимая чужую ладонь, и в следующий момент чувствует, как дергается Тэхен, а секундой после — холод и влагу. Он отрывается от Чимина и смотрит вправо: Тэхен сокрушенно поднимает с пола стакан с колой. — Вот черт, — тихо ругается тот, смахивая капли с черной джинсы, и, сказав что-то на ухо Хосоку, встает и двигается к выходу. — Это моя вина. Случайно задел стакан хена, надо помочь, — быстро говорит Чимину Чонгук и, мимолетом облизнув испачканную ладонь, двигается следом, не теряя из виду чужую спину. В туалете нет никого, кроме них — весьма удачно. Чонгук закрывает дверь до щелчка, жалея, что нельзя запереть на ключ, и неспешно подходит к суетящемуся у раковины Тэхену. Тот пытается смыть колу водой и бумажными полотенцами; на бедрах, в опасной близости к паху, виднеется мокрое пятно. Заметив рядом Чонгука, он сводит брови к переносице: — Какая муха тебя укусила? Что это вообще было, совсем умом поехал?! Чимин сидел слева, а не справа, даже идиот запомнил бы. Как мне теперь прикажешь домой идти с такой красотой?! — он говорит негромко и зло, но Чонгук половину пропускает мимо ушей, слушая лишь недовольный баритон и откровенно залипая на красивое нахмуренное лицо. В джинсах становится гораздо теснее, а в голове взрывается фейерверк, и, видно, у местных тараканов патичка в самом разгаре, раз в чонгуковом мозгу лампочкой зажигается совершенно ебанутая идея. — Прости, хен, — говорит он, не слишком умело строя виноватое лицо, и, схватив Тэхена за запястье, вталкивает в самую дальнюю кабинку и плотно прижимает собой к стене. — Ты, блядь, ебанулся? — шипит тот, ударившись спиной о голубоватый кафель. И едва не подпрыгивает на месте, когда Чонгук касается мокрого пятна на джинсах ладонью, а после смещает чуть влево и плотно прижимает ее к ширинке. Тэхен горячий и какой-то совершенно невозможный; он крупно вздрагивает от настойчивых поглаживаний и, широко распахнув глаза, хватает воздух ртом, когда Чонгук дергает пряжку его ремня и, сдернув чужие джинсы до колен, резко опускается вниз. — Какого..? — задушено выдыхает Тэхен и, кажется, от шока даже забывает сопротивляться. Чонгук кладет руки на стройные бедра и смотрит снизу вверх, с удовлетворением отмечая легкую дрожь и участившееся дыхание, а еще то, как гармонично смотрятся его ладони на ровной бронзовой коже. Обстановка не из лучших, а ситуация и того хуже, но отчего-то иррационально заводит. Почему они не пробовали что-то подобное раньше? — Я испортил тебе джинсы и хочу извиниться, — вкрадчиво произносит он, — хен, — а после подается вперед и широко ведет языком по влажной коже. — Блядь, ты спятил, ты просто нахуй спятил, — бормочет Тэхен, вцепившись пальцами в его плечи и пытаясь отстранить. — Господи… — Тогда ты спятил не меньше, потому что тебе это нравится. — Любому понравится, если он не импотент… в этом нет твоей заслуги. Ах, черт! — Чонгук как раз ведет языком вверх по бедру, задирая белье, и останавливается совсем рядом с пахом, обдавая его дыханием. — Сука… — Ты уж определись: господь я, блядь или сука, — он повторяет манипуляции и в награду получает едва различимый стон. — Блядь, — снова ругается наверху Тэхен, и Чонгук с его выбором вполне согласен. То, что он делает, иначе не назовешь, но, черт подери, как же хочется. — Прекрати. — Не прекращу. Это извинение, помнишь? Чонгук не торопясь слизывает оставшуюся сладость и, крепко зафиксировав чужие бедра, утыкается носом в слегка натянувшуюся темную ткань боксеров. От исходящего от Тэхена жара и головокружительного аромата его кожи ведет моментально. Он ласкает полувставший член языком прямо через тонкий хлопок, обильно его смачивая слюной, и понимает, что хочет большего. Намного большего. Чонгук зубами стягивает мешающие боксеры и поднимает глаза. Взгляд у Тэхена слегка поплывший, но на дне зрачков разливается густая, тягучая похоть. Тэхен хочет его. Все еще хочет. Эта мысль бьет в голове набатом и заставляет торжествующе ухмыльнуться. Напряжение между ними можно резать ножом, а после Тэхен внезапно расслабляется, словно бы проиграл какую-то важную внутреннюю борьбу, расставляет ноги шире и возвращает ухмылку: — Ты, кажется, собирался извиняться? — он длинно выдыхает, чуть склонив голову к плечу, окидывает Чонгука непроглядно-черным взглядом из-под полуопущенных ресниц и чертовски медленно ведет языком по губам. От давешней жертвы не остается ни следа. Чонгук сглатывает, чувствуя, как собственный член болезненно давит на ширинку, и, не в силах отпустить порочный тэхенов взгляд, подается вперед, на пробу касаясь языком солоноватой головки, и впервые ощущает легкую неуверенность. Не то чтобы он был королем отсосов и сильно любил это дело, но сейчас отчего-то очень хочется. Хочется дрожащего Тэхена в своих руках, хочется почувствовать его вкус, хочется сделать ему хорошо. Доставить удовольствие. И укрепить себя в чужих мыслях. Чонгук обводит головку по кругу и осторожно вбирает в рот. Тэхен откидывает голову на прохладный кафель: Чонгук видит, как дергается его кадык, и старается усерднее. Расслабляет горло, заглатывает почти наполовину, царапает чувствительную кожу внутренней стороны бедер. Он помогает себе рукой и языком, вспоминает, как нравится самому, и с удовольствием чувствует стремительно твердеющую плоть. По подбородку течет слюна, челюсть занемела, но Чонгука тащит, как самую настоящую блядь. Тэхен все так же наблюдает, и его не отпускающий взгляд не дает почувствовать столь желаемую власть в полном объеме. Тэхен открыто принимает удовольствие, он то и дело кусает уже ставшие красными губы и срывается на едва слышные стоны, но его взгляд словно говорит «теперь ты мой, Чон Чонгук», и тот так и не может решить, кто же из них сейчас на самом деле хозяин положения. Это дико злит и заводит до невозможности. Таким он видит Тэхена впервые. Его ладони все так же лежат на чонгуковых плечах, но давно перестали отталкивать — теперь Тэхен цепляется за него в поисках опоры, и Чонгук хочет ею быть. Хочет быть всем. Он стонет, чувствуя, как тэхеновы пальцы с силой тянут за волосы, направляя голову. Тэхен бьется спиной о стену и подается бедрами вперед. Он крупно дрожит, мечется от удовольствия, смотрит требовательно и в то же время с немыслимой мольбой; черт знает, как у него это выходит, но он — самое потрясающее зрелище, что когда-либо видел Чонгук. — Черт, я сейчас… — он не дает себя отстранить, позволяя излиться прямо в рот, а после сплевывает в унитаз. Привкус странноватый, но отторжения не вызывает, хотя рот потом нужно будет хорошенько прополоскать. В голове сплошной туман; Чонгук целует еще не успевший опасть член, аккуратно натягивает на Тэхена белье и джинсы и поднимается с затекших колен. Тот все еще смотрит, кажется, так ни разу и не отведя взгляда, и дышит едва-едва, а после тянет на себя и целует — грязно, мокро и невероятно глубоко. Снова трахает в рот, только на этот раз языком, и Чонгук снова совершенно не против. Он кладет ладонь на чужую поясницу, притягивая ближе, но его тут же резко отстраняют. Тэхен смотрит, прищурившись, и, задумчиво стерев с уголка чонгуковых губ остатки спермы, слизывает с пальца белесую каплю. От незатейливого жеста Чонгука натурально трясет, и он даже не слышит, как щелкает задвижка туалетной кабинки. — Неплохо работаешь ртом, Чонгук-ши, — хрипло говорит Тэхен. — Извинения принимаются, — он усмехается и выходит из кабинки и туалета, оставляя до боли возбужденного Чонгука в гордом одиночестве. Позже, избавившись от напряжения, Чонгук смотрит на свое встрепанное, раскрасневшееся отражение с неприлично распухшими красными губами и лихорадочно блестящими глазами и понимает, что, кажется, все-таки вконец проебался.