Целитель

… Меня с утра не покидает ощущение злости, витавшей в доме. Это чувствовалось во всем, даже легкий летний ветерок, потерявшийся в занавесках, источал непонятную мне истерию. Тихо здесь для меня и как-то темно, как ночью перед рассветом. Что-то нехорошее сегодня произойдет, и несмотря ни на что, я этого жду. Меня никогда не учили смирению. Даже наоборот, всегда говорили, что чем больше у тебя терпения, тем дольше ты будешь жить в плохом мире. А если терпения нет совсем, то и Зло уничтожить – раз плюнуть. Главное вовремя терпение потерять. Терпеть меня никогда не учили, но что дала природа, того, к сожалению, не отнимешь… Ожидание, что ни говори, выдалось тревожным. Рисование, прежде часто помогающее расслабиться, сегодня не помогало. Музыка немного раздражала, а на кладбище, к маме, идти не хотелось. Хотелось лечь и умереть. Не могу не обращать внимания на то, как поменялось мое сознание. Раньше, в начале Обучения, мне оно казалось тоньше мыльного пузыря – дотронься, и оно лопнет. Нас было всего трое, а Учителей – пятеро, и все Они в один голос говорили, что при должном усердии тоненькая пленка может превратиться в каменную стену, за которую можно спрятаться. Но кто бы знал, как это больно! Каждый день засыпать и просыпаться от боли, бояться шевелиться лишний раз из-за боли, есть раз в день из-за боли, кричать что есть сил из-за боли, жить в боли… Из года в год она не притуплялась, не становилась привычной, не «растворялась» в других чувствах. Она просто была, и временами заслоняла собой Мир. Сегодня свободный день, едва ли не единственный за последний месяц. Хочется окунуться в солнечное тепло, пройтись по пустынным улицам, но это я смогу сделать только ночью. Днем из дома мне лучше не выходить, если кто-то до меня дотронется, то ближайшую неделю я проведу в своей кровати, трясясь как в лихорадке и срывая голос от болевого шока. А еще было бы здорово провести день в одиночестве! Нам нередко говорили, что мы часто будем стремиться побыть наедине с самими собой. Это помогает расслабиться, отдохнуть от напряжения, чуть-чуть, совсем ненадолго забыть о боли. Но, как видно, не судьба… - Стой! Я прикрыл глаза. Как же это все мне надоело: бесконечный запах его алкоголя, его горе, которое он даже не пытается от меня скрыть, прекрасно зная, как мне больно от этого неприятного, режущего, ЧУЖОГО чувства. Но как бы мне это не нравилось, до конца Обучения еще почти два года, а до того времени мне придется быть здесь, наедине с ним. - Я кому сказал, стой! – пьяный крик за моей спиной наглядным образом показал мне, насколько этот человек, называемый моим отцом, нетерпелив. А я, не обращая на него внимания, даже не смотря на него, прохожу к лестнице из кухни. Лишь бы он от меня отстал, лишь бы он от меня отс… В следующую секунду я шиплю от резкой боли, пронзившей всего меня! От нее хотелось кричать, упасть на пол и умолять ее прекратить. Но не при нем же! Я резко обернулся, кое-как находя в себе силы стоять на ногах. Мой расфокусированный взгляд болезненно-черных глаз столкнулся с совершенно безумными глазами грязно-зеленого цвета. Спустя секунду я понял, что боль расходится не от головы вниз по телу, как обычно, а эпицентром стала правая рука, распространяя по мне сжигающую сознание волну… Он держал меня за руку, не давая уйти. Он держал меня за руку. Он до меня дотронулся. - О, я и не заметил! – он мерзко рассмеялся, запрокидывая голову назад. – Прости! – откровенно издеваясь, его тяжелая и противная «на ощупь» рука еще сильнее сдавила мое предплечье. Он прокатившейся болевой волны я едва не потерял сознание. Мне всегда казалось, что когда ты пытаешься проникнуть в сознание человека – это больно. Но та, всепожирающая, не дающая вздохнуть и выдохнуть, парализующая волна ни в какое сравнение не шла с этой. Я в этот момент с кристальной ясностью я понял, что теряю сознание, но слишком медленно, чтобы это казалось мне избавлением от мучений… Когда попадает в нос вода – это мерзко. Кажется, будто пытаешься глотнуть какой-нибудь кислоты через нос. Бррррр… - Очнись уже, неженка! – над моим ухом глумливо рассмеялись. Желание умереть становилось нестерпимее. Открыв один глаз, я понял, что лежу в своей ванной, на полу, а сверху на меня льется вода… Которая подозрительно воняет алкоголем! Я резко сел, «не забыв» при этом стукнуться головой о раковину. Он стоял надо мной и улыбался во весь рот, да так, что в равной степени хотелось и эту улыбку стереть с его лица, и… - Нравится, да? – он поднес бутылку к своему улыбающемуся рту и сделал приличный глоток. Голова шла кругом от недавнего обморока, перед глазами все плыло, а дышать из-за запаха коньяка, пропитавшего мою одежду было практически невозможно. Все, чего сейчас хотелось – забраться в горячий душ, свернуться там калачиком и лежать, пытаясь отмыть не только мерзкую липкую кожу, но и оттереться от его «отпечатка». Так себя, наверное, чувствуют те, кого изнасиловали. Сколько бы ты не пытался, вода не поможет избавиться от того ощущения, въевшегося в кожу, пропитавшего тебя насквозь. Ты часами просиживаешь под струями крутого кипятка, льющегося, кажется, на тебя с неба, до крови трешь свое замаранное тело и понимаешь, что чувство отвращения к самому себе будет твоим постоянным спутником. Обжигающая жидкость вновь резким движением сильной руки плеснулась на мое лицо, выводя из оцепенения, но вот голову я поднять так и не решился – мне хватило и его прикосновения. До конца жизни помнить буду. - Ах, ты все про это! Вечно забываю, какой ты особенный! И что тебя трогать нельзя! С какой стати!? Если я хочу тебя воспитывать – то буду! Совсем выродок от рук отбился. Ну, может, остановишь меня?! Ты бы хотел, верно? Но не можешь, – мужчина надо мной, которого я точно видел впервые в жизни, хрипло рассмеялся, вновь делая глоток из бутылки, а остатки мерзко пахнущей жидкости выливая мне на голову. Так и не дождавшись ответа, он резко схватил меня за коротко и неровно постриженные волосы и дернул голову назад, пытаясь заставить меня посмотреть на него. А вот и не угадал! Я не удостою тебя взглядом! - Как же я тебя ненавижу! – он почти выплюнул мне в лицо эти слова, не то, надеясь, что я на них отреагирую, не то просто ставя меня перед фактом. Поверь мне, я знаю, что ты ко мне испытываешь.Как сильно ты меня ненавидишь. Но это твое чувство ко мне не взаимно. - Это из-за тебя… это все из-за тебя, если бы ты не появился на свет, то она была бы жива. Жива, понимаешь? Но её убили, и только ты, слышишь, выродок, только ты в этом виноват. НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! Я открываю глаза только ради того, что бы последний раз в жизни на тебя посмотреть. Ты меня презираешь? Чудно. Ненавидишь? Прекрасно. Мечтаешь, чтобы я исчез? Сегодня твоя самая сокровенная мечта исполниться… … И мир погрузился во мрак. И это приятно. Не могу об этом думать, но каждый раз понимаю, что в девяноста девяти процентов случаев ты оказываешься прав. И с этим можно смириться, это можно допустить, что я и делаю. Мне проще понимать, осознавать и подчиняться твоей воле и твоим желаниям, хотя поначалу мне это не нравилось. Можно долго злиться, искать причину, убегать, стараться быть самостоятельным, опять убегать, но потом, спустя годы ты понимаешь, что все, до последнего слова, до последнего мимолетно брошенного взгляда и тоненькой ниточки мысли на границах твоего сознания, ты прав. Каждую секунду этого необычного Мира. Зеркала часто вызывают у меня непонятное чувство неправильности. Словно я смотрю через свои слезы на разрушающийся Мир. Это страшно. Говорят, что в зеркале отражаются истинные сущности человека, его помыслы, скрытые ото всех мысли и глубинные желания. А еще говорят, что глаза – зеркало души. Ни то, ни другое неправда. В зеркале мы видим лишь то, что хотим видеть. Если ты просыпаешься утром с хорошим настроением, то из зеркала на тебя смотрит умеренно красивый человек с широкой улыбкой. Если тебе сделали комплемент, то на тебя из серебристой глади лукаво и немного хвастливо сморит красивый и уверенный в себе человек. А если год за годом ты видишь, как на тебя хмуро, опустив голову и сутуля плечи, нервно, постоянно оборачиваясь, наблюдает некрасивый, даже обезображенный и неприятный человек, готовый в любую минуту протянуть из этого зазеркалья свои тонкие кривые руки, сжимая их на твоей шее – это значит то, что ты видишь, заглядывая в себя Непонятным и странным кажется мне не то, что тощий и отталкивающий человек стремится таким животным способом от тебя избавиться, придушить как какого-то выродка, не достойного жить. Странно то, что он раз за разом, брезгливо кривя губы, обхватывает свои угловатые плечи руками, всем своим видом показывая, что я живу не благодаря тому, что достоин этого, а из-за того, что человек, жаждущий моей смерти, просто брезгует меня убивать. Но я всегда остаюсь собой. Даже в зазеркалье… … Что положено думать в такой ситуации? Вспоминать лучшие моменты своей жизни, и с улыбкой на лице покидать ее? Или помнить все плохие кусочки твоей судьбы, торопливо, трясущимися руками, глотать горькую воду? Ну уж точно не спокойно сидеть на кровати, чинно по одной выпивать, словно смакуя вкус смерти на своих губах. Усмехаюсь – для обычного человека это было бы точно очень странно. И мир снова погружается во тьму. Чертовски гостеприимную тьму… … Мир сверкает и кружится всеми цветами радуги. Рой голосов окружает меня, не давая сосредоточиться. Множество рук прикасаются ко мне, но при этом не причиняют боль, как обычно. Я даже как-то отвык от таких вот простых прикосновений, забыл, каково это, когда любой может до меня дотронуться, не причиняя при этом адские страдания. - Быстрее, мы его теряем! – воскликнул женский голос над моим ухом. Я даже поморщился – зачем так громко?! - Мужчина, выйдете отсюда! Сестра, я же просила никого не пускать! - Я старалась, доктор Нильсон, но его разве остановишь?! - Как он?!! Мне кто-нибудь скажет?!! - Как только мы сможем что-то сделать или, по крайней мере, узнаем отчего у него судороги, то обязательно вам сообщим! Выведете его! - Уберите все травмирующие предметы от него! И держите крепче! - Пульса почти нет! - Вводите в сердце адреналин!.. - Не помогает, пульс почти исчезает!.. - Разряд!.. - Ну же, давай! Борись за свою жизнь!.. - Разряд!.. - Док, мне жаль. - Время смерти: двадцать один двадцать… … Ослепительно белый цвет режет и без того больные глаза, заставляя щуриться и часто моргать. Мне не страшно, как обычно. Даже немного приятно. Это место вызывает положительные чувства, поливая бальзамом истосковавшееся по теплу сердце. Страх уже очень давно поселился в моем сознании. Прилип ко мне, не желая отпускать. Чего скрывать – я и не стремлюсь его отпускать. Он придает силы, помогает принимать правильные решения, показывая, что даже такой человек, как, я способен кому-то помогать. Если бы можно было бы выбрать себе друга, то я бы именно страх и выбрал. Остальные не способны ни на что. Любовь делает тебя слабым, сажает на иглу, заставляет давиться собственными слезами; ненависть быстро горит в твоей голове, обжигающе согревая и оставляющая после себя арктическую пустыню; привязанность как любовь, только не отпускает даже спустя годы – стоит еще хотя бы раз увидеть предмет своей связи, и тебе кажется, что не было долгих лет одиночества. Жизнь в таких случаях ничему не может научить. Неприязнь… тоже не друг. Советует постоянно бежать и не оборачиваться. Остается только страх. Мой личный, некончающийся допинг. - Привет, мой маленький. Этого не может быть. Этот голос сниться мне по ночам в страшных снах, зовет к себе, умоляет помочь, смеется, нежно шепчет успокаивающие глупости на ухо… Голос, который спустя столько времени я продолжаю ненавидеть. - Привет, мама. Я ее вижу молодой, полной сил, с добрыми карими глазами, но ведь прекрасно знаю, что с ней сделало время при жизни. - Не подойдешь ко мне? – она знакомым мне жестом тянет ко мне руки, с ласковой улыбкой мечтая заключить мне в объятья. Резкое движение моей головы из стороны в сторону не смущает ее. Она опускает руки, но продолжает улыбаться, не отрывая от меня теплого взгляда. Да, мне последние годы не хватает тепла, но принимать ее тепло, ее нежные ко мне чувства, вообще принимать ее я не хочу. И не буду. - Зачем ты здесь? – голос не скрыл того, что я не хочу ее видеть. Но и это ее не смутило. - Пришла помочь, - невозмутимый голос опять вызвал забытое желание высказать все, что я о ней думаю. Как она смеет приходить ко мне, в мой мир, и утверждать, что желает помочь. Мне. Человеку, которого она оставила одного, кого она сломала и предпочла бросить, когда была в силах его исцелить. Но желание кричать исчезло. Насовсем. - Мне она не нужна. Прошу, уходи. Мне и так несладко живется, еще и ты постоянно преследуешь меня. - Милый, все хорошо. Не бойся меня, я правда пришла помочь. - Как? - спросил лишь потому, что она сейчас никуда не денется, а это возможность скорее прекратить наш «полный любви» разговор. Женщина напротив меня пожала плечами, не отрывая от меня своего материнского взгляда. - Я должна тебе кое-что сказать… Боже, начинается. Избавь меня, пожалуйста, от ее душеизлияний. - … это очень важно. Я… - она замялась, впервые за несколько минут отрывая от меня свой взгляд. - … Много лет мы с твоим отцом хранили эту тайну. Хотела сказать на твое совершеннолетие, но не смогла. Не дожила, - она грустно приподняла уголки губ, продолжая разглядывать свои руки. Пауза затягивалась, а я размышляю – хочу ли знать эту «тайну, которую они хранили много лет»? Не уверен. Ее слова редко когда не приносят мне душевные терзания. Она любит так делать – приходить ко мне во сне (наверное, все духи так могут), протягивать ко мне руки, звать пойти вместе с ней, успокаивать, или говорить нечто такое, от чего охота спать пропадает на несколько дней. Ее слова часто заставляют меня много думать, анализировать ее поступки, поступки отца, Уайета, заставляют искать истину там, где зачастую ее нет. Это меня раздражает. - В общем, - она наконец начала, поджав губы, - ты не… Боль растекалась во всей голове. Я не слышал никаких звуков и ничего не видел несколько мгновений. Затем на меня обрушилось волна сладковатого запаха роз, немного соленый запах, дувший из окна, и полумрак. Я сел на полу, удивляясь тому, как я вообще на нем оказался. А спустя мгновение ко мне вернулась способность слышать. Позади меня кто-то судорожно всхлипывал, пытаясь подавить в себе рыдания. Были слышны ночные звуки с улицы. И голос, мягко и ненавязчиво пытающийся кого-то успокоить. Я во второй раз в жизни ловлю себя на мысли, что боюсь оборачиваться. Чертовски боюсь увидеть, что твориться у меня за спиной. Но со своими страхами я вынужден бороться. Тусклый ночник обрисовывал два силуэта на кровати, плотно прижавшихся друг к другу. Плечи одного их них подрагивали, ссутулившись. А второй – нежно гладил подрагивающие угловатые плечи, ласково что-то нашептывая на ухо. Эта картина словно защемила мне сердце. Голова по-прежнему гудела, но я этого не замечал. Как во сне поднялся с чистого пола и присел на кровать, но на меня никто из них не обратил внимание. Так и не решившись включать ночник, я дотронулся до плеча Бьянки, одновременно показывая, что очнулся (откуда-то взялась уверенность, что она знает, что это со мной было), да и не до тебя же дотрагиваться, зная, как ты среагировал на мои слова. Рука девушки нащупала шнурок бра, висевшего над кроватью. Мягкий свет пролился на кровать, освещая три наши фигуры. Я не мог оторвать свой взгляд от твоего лица, пытаясь что-то в нем прочесть. Но получалось плохо – руки Феникса наглухо закрывали половину твоего лица. И самое главное глаза. Она не позволяла тебе больше на меня смотреть, прерывала зрительный контакт. Игла сомнения уколола сердце. Да, это была довольно непривычная (мягко сказано) картина, но даже в этой странной картине все было не так. Как так «не так» никак не получалось понять. Вот так, бок о бок, мы просидели недолго. Мотнув головой в сторону двери, Бьянка вновь принялась нашептывать тебе что-то нежное. Ладно, намек ясен. В гостиной она появилась спустя несколько минут, обхватив свои плечи руками. Еще более усталый вид девушки не говорил, что ей удалось хотя бы немного отдохнуть. Так, мне сейчас необходимо немного ее взбодрить, иначе моя голова лопнет от избытка информации… Или от боли. Хотя какая разница… Уже ставя перед Бьянкой чашку с кофе, я понимаю, что возможно я далеко не первый, на ком были использован сей твой новый дар. Не могу сказать, что это открыло мне Америку, но что-то неправильно. Словно этого не должно быть, словно это выходит за рамки того, что ты должен уметь, словно, словно, словно… Очередные мои догадки и никакой конкретики. Достало.- Что ты видел? – тихий, но немного взбодрившийся голос возвращает меня с небес на Землю. А с небес ли… - Это важно? – отвечаю я вопросом на вопрос, совершенно не желая делиться информацией. Это чересчур личное. - Да, важно. Раньше он этого не делал. По-крайней мере со мной. Сейчас, спустя несколько минут, меня накрыло. По-настоящему. Боль казалось такой сильной, что я не понимал, как до сих пор могу сидеть в кресле, а не катаюсь по полу, не в силах даже кричать от черноты, поглотившей всего меня. Я не знал… Господи, я не знал, что до этого дошло. Съедающее тебя чувство оказалось гораздо сильнее, чем я мог предполагать. До какого предела нужно было тебя довести, чтобы хватило мужества расстаться с жизнью. Ошибается тот, что наложить на себя руки может лишь трус. Нет, это далеко не так. Готов ли хоть кто-то прямо сейчас взять в руки нож и пронзить себе сердце? Встретиться с пугающей неизвестностью лицом к лицу? Там, за гранью , жить всю оставшуюся вечность, даже не подозревая, с чем придется столкнуться? Может ты, долгие тысячелетия будешь томиться в Аду и ждать, когда с тебя живьем сдерут кожу. Опять. Или будешь порхать по Райским рощам, собирая в сачок цветастых бабочек. Гораздо, гораздо проще цепляться за свою жизнь, разгребать сыплющиеся проблемы год за годом, мелочно ссориться с родными, кого-то любить, кого-то презирать, но при этом знать свое будущее, хотя бы приблизительно. И знать, что даже спустя двадцать лет ничего не изменится в этом мире. По-прежнему кто-то кого-то любит, ненавидит, презирает, пытается встать под ворохом неотложных проблем. Но здесь и на долгое время, ты знаком с законами, по которым мы живем. И окунуться в совершенно новый Мир, где черное может оказаться белым, совершенно не хочется. Это даже пугает. Трус тот, кто не может расстаться со своей жизнью. А у тебя хватило мужества, хватило сил. Но видно свыше решили, что тебе еще рано уходить. Тем самым обрекая здорового молодого парня на существование. Даже двух, если быть совсем уж точным… - Что ты видел? Уайет, это важно. Можешь не рассказывать подробности – я вижу, что ты не горишь желанием делиться, но хотя бы примерно. Я смогу хотя бы сказать тебе, что он тем самым хотел до тебя донести. Даже мне, погруженному в боль и размытые рассуждения, последняя фраза показалась откровенно притянутой за уши. Ложь, причем такая неприкрытая. Но возмущаться по этому поводу не было никаких сил. Да и желания. - Ты знала, что он пытался покончить с собой? - Да. Тяжелый вдох с моей стороны и шумный выдох с её. - В семнадцать, ему до совершеннолетия месяц оставался. Он Фенобарбитала две с половиной пачки съел, я даже не знаю, каким чудом его через четыре минуты в больницу доставили, наверно Л… ммм… его отец нашел случайно и… - Ясно, - как совершенно пьяный человек мог «случайно» найти своего сына в бессознательном состоянии сразу же после приема почти трех пачек сильного снотворного, связно определить, что ему нужна помощь, вызвать скорую. В голове все уложить как-то не получалось. Ну не на глазах же у своего отца ты глотал эти таблетки! Очередной вопрос, на который я никогда не получу ответа. Пора уже их куда-нибудь записывать, а то голова взорвется. - Вот только в больнице у него клиническая смерть наступила, только через минуты три его удалось на этот свет вернуть. По-крайней мере, врачи полностью уверены, что это их заслуга. Я же полагаю, что ему помогли выбраться оттуда. Кстати, он пока был, ну… пока его возвращали, он, если судить по состоянию его магической и мозговой активности, был неподалеку… и не один. То есть… От этой мысли, раскаленной молнией ударившей в мою голову, хотелось уже не кричать, как минуту назад, а вопить благим матом на ультразвуке. То, что он показал мне дальше, его встреча с матерью произошла не когда-то там, а при его клинической смерти. Значит ли это, что она ему помогла спастись, или просто пришла поведать «страшную тайну», как она сказала? Но тогда зачем, если знала, что жить он уже не будет? Или это не она вовсе? Тогда кто? - Ты так говоришь, как будто сама там была. Бьянка как-то задумчиво покачала головой. - Нет, конечно. Уайет, один вопрос. Когда закончилось его обучение? - В восемнадцать. Это имеет хоть какое-то значение? – раздражение откровенно прозвучало в моем голосе, а я даже не буду пытаться его скрыть. Какую вообще роль твое обучение может играть во всем этом?! Мучившие тебя боли не могли стать причиной суицида. Тем более за месяц до совершеннолетия. За месяц до конца мучений. - Я множество раз просматривала документы, долго думала над всем этим, и, знаешь, могу сказать только одну причину, по которой твой брат пытался снова покончить с собой. Та попытка ведь не была первой, правда? - Месс, это ты откуда знаешь?! Вы тогда еще даже знакомы не были? - Поговорила кое с кем, - туманно сказала она, не сводя с меня глаз. – В шестнадцать, верно? Из-за отца? Ярость, несравнимая с той, что я испытал тогда, слегка омыла мое сознание. - Да-да, из-за него, - быстро проговорил я, стараясь поскорее замять тему. - Объясни, наконец, в чем дело? И при чем здесь его попытки самоубийства и обучения? - А при том. Его спасли не врачи, а они. - Они? Хочешь сказать, что это дело рук его Учителей? Хммм. Это даже логично. Терять эмпата никому бы не хотелось. - Больше некому, - девушка пожала плечами. – Я почти уверена, что они находились в палате, когда у него сердце остановилось. И что они его вернули. Чем дальше, тем страшней. - Спасти-то они его спасли, а помочь – не помогли. Учителя, называется. Бьянка опять внимательно на меня посмотрела, а у меня возникает чувство, что она видит меня насквозь. - Они и не смогли бы. Он уже тогда был намного сильнее них. Хоть они и имеют больше опята, но он… Я даже не знаю, как это объяснить и чем это может быть вызвано, но на него никто не может повлиять. На его сознание, я имею в виду, - добавила она, заметив мой недоуменный взгляд. – Они просто вытащили его, вдохнули в него жизнь, так сказать. - Понятно, они не могут. Зато может кое-кто другой. - Уайет, - устало выдохнула девушка, закатывая глаза, - мы обсуждали это с тобой пару тысяч раз. Его не существует, пойми это, наконец. Это красивая сказка для малышей, и все. - Нет, он есть, и это не мое упрямство. Я действительно верю, что он существует. И когда я его найду, он вылечит моего брата. Во взгляде девушки, сидящей напротив меня, читалось раздражение, усталость и то, что она считает меня выжившим из ума психом. - Ну, послушай же ты меня. Если его нет, то откуда тогда о нем так много известно? Откуда тогда так много магических рас утверждает, что не только видели его, но он еще и помогал им? Почему ему поклоняются едва ли не столько же народу, чем Иисусу и Люциферу? Почему тогда… - Хватит! Ты не знаешь, что несешь! Это все выдумка , понятно? Его нет! Не было! И никогда не будет! Пойми это наконец! - Но… - Целителя не существует, Уайет! НЕ! СУЩЕСТВУЕТ! Ты просто хочешь думать, что кто-то придет и легким движением руки вылечит не только его тело, но и сможет исцелить его сознание. Но надеяться не на кого! Или мы что-то делаем сами для его выздоровления, или отпускаем его. Третьего не дано. Наступила гнетущая тишина, которую никто из нас так и не решился нарушить.