Целитель

Наступила гнетущая тишина, которую никто из нас так и не решился нарушить. - Я пойду, - спустя пять минут я набрался смелости нарушить вязкую массу, окружившую нас. - Можешь приходить, когда захочешь, - устало брошенная мне в спину фраза заставила резко развернуться. - Ты серьезно? – Месс, хоть что-то хорошее произошло сегодня! - Да, - Бьянка пожала плечами. - Не думаю, что он и в правду хотел причинить тебе вред, просто… Мне кажется, что мы наконец сдвинулись с мертвой точки. Он на тебя реагирует, реагирует не отрицательно, ему не стало хуже после контакта с тобой. Думаю, мы в скором времени сможем поговорить с ним. Она улыбнулась. Честно, но я опешил. Солнце, светившее в зените, удавилось бы от зависти, если бы увидело эту улыбку! Столько радости на красивом лице девушки я не видел вот уже несколько лет. Насколько же это было важно для нее, мне даже сложно представить. Мы с тобой связаны. Это - правда, но связь эта только родственная, мы братья, насколько мне сложно пришлось все это время – невозможно описать словами, а вспоминать тошно. Но вот ваша с ней связь… Она другая, другого характера. Может быть она сильней, возможно она крепче, но самое главное она двусторонняя. Если я мучился от боли, своей боли, боялся прикоснуться лишний раз, боялся только за тебя, то для молодой девушки, сидящей напротив меня, это испытание было ровно в два раза тяжелее: она видит, чувствует, страдает, боится, надеется за двоих. - Бьянка, честно, я рад, что именно в тебя он влюбился, именно тебя он встретил на своем пути, - на меня уставилось два черных, немного раздраженных глаза. - Я с ним из-за того, что безумно и иногда бездумно люблю его, а не потому, что боюсь тебя или это чей-то приказ. - Именно поэтому с ним ты, - только и смог сказать я. Темный полумрак растаял в фиолетовых огнях, окруживших меня. За столько лет перемещений я привык к тому, что всего в несколько доли секунд могу оказаться из одного края мира в другом. Из тьмы гостиной в приятный свет своей спальни. Сходить с ума бывает иногда так приятно. Можно не следовать законам общества, можно делать все, что вздумается, можно многое забыть, а можно вообще не помнить, а еще лучше – тебе позволено не думать… Люди иногда говорят: «Схожу с ума от беспокойства, от страха, что с моими близкими что-то случиться». Если б только эти слова были только словами! Что самое страшное, что мы, люди, действительно можем сходить с ума. Это когда страх настолько велик, что видишь то, чего нет и никогда не будет, это когда беспокойство так съедает твою тоненькую душонку, что в мирной темноте и тихом одиночестве начинаешь видеть кровь. Она стекает по потолку на твое лицо, и ты кричишь. Потому что опоздал. Но можно ли сойти с ума, но при этом не измениться? Не трястись от каждого шороха, не прижимать к себе тихо ворчащих близких, не слушать, что они больше не нуждаются в твоей опеке, что теперь они вольны делать то, что хотят, и не намерены упускать этот шанс? Это невозможно. Мы меняемся, и это тоже страшно. Si par megarde (Если ты не досмотрел) Если бы я только мог вернуться, если бы мог изменить твою жизнь, то я бы это сделал. Смог бы все исправить, смог бы найти в себе силы и не тревожить тебя, прекрасно осознавая, насколько невыразительной и тусклой была до этого твоя жизнь. Сделал бы все. Что именно? В первую очередь, не допускал бы до тебя отца, который, похоже, всерьез двинулся психикой после смерти мамы. Собственно, ее смерть и стала спусковым механизмом ко всей этой катастрофе, к которой катиться Мир. Сложно себе представить, что всего лишь одна женщина способна была бы спасти целый Мир, если бы жила сейчас. Но она умерла, и все полетело в Ад. La faute est mienne (То почему же виноватым остался я?) Почему во всем, что сейчас происходит, ты винишь меня? Почему не пытаешься понять, как сложно мне приходилось и приходится? Да, я виноват, перед тобой особенно, но есть люди, которые вырастили меня, есть такой человек, который заставил меня быть жестоким, который и сформировал все это Зло в моей душе. Думаешь, я хотел этого? Но это моя психика, и по-другому я уже никогда не смогу себя вести, как бы ни старался. Он также многое сделал, чтобы сформировать и твою психику, которую бы каждый мало-мальски образованный психолог назвал бы сломанной. Не думал, что можно так кого-то ненавидеть, что можно долгие годы не спать по ночам от кипящей внутри крови, так похожей на жидкий металл, трястись от желания долго и со вкусом издеваться, причинять ту же боль, что когда-то выпала на нашу с тобой долю. И не может утешить даже тот факт, что этот человек и так сполна наказан, что до конца своих дней, которые наступят еще ой как нескоро, он будет мучиться, сначала молча, потом с хрипом, не в состоянии выдавить из себя ни звука, не в состоянии умолять о смерти, прекрасно зная, что не заслужил. Жестоко? Я так не считаю. Проклятый… …Темная комната была настолько маленькой, что в ней можно было находиться только согнувшись. Или сидя, а лучше всего лежа. Кромешный мрак обступал фигуру, неподвижно лежавшую на полу в углу. Кожа человека слегка светилась в темноте золотистым светом. Ангел. Ага. Только нимба не хватает. И этих… как их… крылышек! Здесь, сидя в противоположном углу каменного мешка, пусть даже и освещенного моим энергошаром, мне не видно – в сознании он или нет. Должен быть, так как прекрасно понимает, из-за чего я здесь, так же как и понимает, что я здесь. Самое странное, что связь, наша с тобой связь продолжает работать, словно и не было тех лет, когда ты пытался ее «порвать», что бы я тебя не нашел, словно забылись те месяцы, что я искал тебя в отчаянной попытке отомстить. Не за себя. За нас. Словно пропали те долгие дни, когда он смеялся мне в лицо, зная, что мое терпение далеко не безгранично, словно стерлись те часы пыток, когда сильное не по годам тело было вывернуто так, что каждую мышцу сводило судорогой. Словно не существовало тех секунд, которые медленно отчитывал про себя, сохраняя свое самообладание. Мужчина продолжает лежать не двигаясь, а у меня появляется время, чтобы подумать. Это даже кажется романтичным – возвращаться туда, откуда началась вся эта история, вот только местами мы поменялись, да и воды с тех пор много утекло. Что может руководить вот такими людьми, как этот? Жажда власти? Нет. Природная злость? Тоже нет. Он кричал, что это только благие побуждения, что тоже нет. Не могут быть благими побуждениями избивать собственного сына, ломать его хрупкую психику, буквально выбрасывать его из дома, надеясь, что он сдохнет в ближайшей подворотне. Нельзя даже не пытаться спасти сына, зная, что его забрали демоны. Зная, что с ним будет. И практически отдавая его в глумливо протянутые руки исчадиям Подземного мира, чтобы затем с облегчением напиваться, улыбаясь своей победе. Не может быть человек настолько жесток по отношению даже к незнакомым людям, что говорить о собственном сыне, которого, как теперь выяснилось, ты никогда не любил, даже, втайне от жены, ненавидел. Но за свои поступки надо расплачиваться, не правда ли? Тело шевелится, вытягивая меня из раздумий. Наконец-то! Голова мужчины дергается, осматривая комнату, и я довольно улыбаюсь, чувствуя его страх. - Ну, привет, - шепчу я, но тихий шепот можно сравнить разве что с громом, сотряснувшим небо. - Noli me tangere!* - устало говорит он, садясь на каменный пол. - Не соскучился? Жаль, - протягиваю я, испытав еще одну волну счастья, наблюдая за съежившимся в углу мужчиной. - От насилия так быстро не умрешь, оно может продолжаться часами - и ты это знаешь. Скажи это. Только скажи, и умрешь быстро. - Как легко посеять сомнения, как трудно с ними бороться… - хриплый голос, по которому не скажешь, что страдает. Один… Я спокоен… Два… Я спокоен… Три… Я спокоен… Четыре… Я спокоен… Пять… Я успокоился. Хотя бы до такой степени, чтобы не кинуться к нему и не начать душить, прикладывая головой об стену… Вдох… Выдох… Не стоит мне уподобляться врагу своему. - О каких сомнениях ты говоришь? - Ну как же! Забыл? - О чем? – в голос просачивается напряжение. - Ты сомневаешься во многом, пусть даже никому в этом не признаешься. - Например? – мой голос полон сарказма, на что он тихо смеется. Смеется? Волна бешенства сметает все спокойствие. - Ты продолжаешь вести себя, как подросток! Как только-только начавший зреть подросток, бурлящий гормонами! – его голос не становиться серьезнее, скорее наоборот, и эти насмешливые нотки возвращают меня в спокойные воды сознания. Ведь он этого добивается! Бешенства моего неконтролируемого. Не получишь! - Например? – повторяю я свой вопрос, возвращая нашу беседу в нужное русло. Он спокойно смотрит на меня без тени недавнего страха. Но ведь он не знает, зачем я к нему пожаловал на этот раз. - Сомненья давно поглощают твой разум, и если ты этого не замечаешь, это не значит, что этого не могу заметить я. Он слишком дорог для тебя, и весь твой мир вертится вокруг него. Это неправильно. Слишком много сил ты тратишь на то, что бы вернуть его, слишком много внимания уделяешь ненужным мелочам, но при этом всегда сомневаешься, а правильный ли ты сделал выбор, не последовав его совету? А ведь он прав – вам не стоит быть вместе, слишком разрушительная получается Сила, если вы станете еще ближе сознаниями друг к другу. Ты ведь этого хочешь? Связи с ним тебе теперь недостаточно? Хочешь стать с ним единым целым? Чувствовать, дышать, двигаться – все вместе? Уайет, это не правильно, этого не должно быть. Он не… - Не – кто? – после минутной паузы я спрашиваю, подозревая, что замолчал он не просто так. - Не… будет с тобой, не согласится на объединение ваших сознаний, - находится он, а я все четче понимаю, что от меня только что пытались скрыть что-то. Где-то эта фраза уже звучала, где-то уже было нечто подобное. Где? - Что ты скрываешь от меня? А? – что такого страшного должно было произойти, что родители предпочитают говорить самое, казалось бы, страшное? Родители? Да, а ведь это мама говорила Крису: «Ты не…». Кто? Тайны-тайны, узнаю ли я когда-нибудь правду? - О, Месс, отец, скажи правду хоть раз в жизни, а? Или ты настолько труслив, что не в состоянии отвечать за свои поступки, не в состоянии говорить правду, боясь возмездия, ты настолько ничтожен, что продолжаешь его ненавидеть? Да? - Его не должно было быть, как ты не понимаешь, как не осознаешь, что это все из-за него? Из-за него! Если бы его не было, мы бы были счастливой семьей! Ты, я и Пайпер! Но нет! После его рождения все пошло не так!.. Никогда не знал, что я способен испытывать столько отвращения. Как же это мерзко – наблюдать за человеком, от которого не можешь избавиться, но всей душой этого желаешь! Видеть его и понимать – вот тот, из-за кого твой мир разрушился. Непередаваемо… А он все продолжал в запале кричать, но я не слушаю. Зачем, если этот выродок говорит разные мерзости, рожденные в его больном сознании и сам же верит в них. Верит в то, что говорит, искренне недоумевая и не понимая, от чего его старший сын его ненавидит, а младший до смерти боится. Разве может быть что-то страшнее – выдавать желаемое за действительное? Жить в своих грезах? Ненавидеть сына? - Какой же ты мерзкий! – после моих слов он затыкается, горящими глазами смотря на меня. Ну, давай, скажи что-нибудь, дай мне повод… - Ты даже в этом сомневаешься, в том, что я не прав, - он продолжает тупо хихикать и говорить шепотом. - Нееет, в этом я как раз не сомневаюсь, ты сошел с ума уже давно, и продолжаешь сходить, мелешь чушь, кричишь, как особо буйный, прячешься. Ой, прости, прятался, - позволяю себе улыбаться, и на его лице пропадает ухмылка, - но теперь, ты либо говоришь то, о чем я тебя так прошу, либо… - Что? – с вызовом говорит он мне, - что ты со мной сделаешь? - Думаешь вот это, - я обвожу рукой низкое холодное помещение, - все, на что я способен? Отец, не будь так наивен, это не идет существу вроде тебя. Я приготовил массу всего интересного, если ты, конечно, не согласишься на мое условие. Ммм? Скажешь это? - Я не собираюсь перед ним извиняться, не собираюсь просить у него прощения за то, что делал с ним. Знаешь почему? Потому что этому… исчадию не стоило появляться на свет, и я делал все, чтобы он как можно быстрее сдох, но он живучий, его даже демоны не могли уничтожить, хоть я и просил их, он даже от голода не подыхал, хотя я запирал его в подвале и месяцами морил голодом, он очень быстро исцелялся, хотя я очень старался ему навредить. И, знаешь что? Если бы у меня была возможность оказаться в прошлом, то я бы сделал все, чтобы уничтожить его! Не допустить его рождения или убил еще ребенком. О, с какой бы я радостью это сделал! И тогда, мы бы были все вместе: ты, я и Пайпер, - он счастливо улыбается, как будто то, о чем он так мечтает, уже сбылось. Он, продолжая улыбаться, снова укладывается на пол и закрывает глаза. А я… А я только и могу, что сидеть и пытаться переварить то, что он сказал. Вдох… выдох… Заученные слова сами появляются у меня в голове, складываясь в ровные строчки. Я давно хотел их произнести, давно хотел сделать то, что теперь уже навсегда сотрет улыбку с его лица. - Caput mortum, imperet tibi Dominus per vivum et devotum serpentem! Cherub, imperet tibi Dominus per Adam Jot-Chavah! Aquila errans, imperet tibi Dominus per alas tauri! Serpens, imperet tibi Dominus Tetragrammaton per Angeli et Leonis!.. - НЕТ! – взвизгивает он, а я улыбаюсь. Теперь придет твое Возмездие, отец. Теперь ты за все заплатишь. И будешь жалеть за то, что произнес эти самые страшные слова. - Michael, Gabriel, Raphael, Oriel! Fluat udor per Spiritum Elohim! Manet in terra per Adam Jot-Chavah! Fiat firmamentum per Yod-He-Vau-He Sabaoth! Fiat judicium per ignem in virtute Michael! Angelus cum lumen mortuum – oboedi vel abi aqua sancta! Taurus volatilis – labo vel reversum versus terra, nisi optate esse servire ferri mei! Aquila, servus catenarum, oboedi vel abi ab qui spiritus!.. - Нет, не делай этого, не надо… - но его мольбы тонут в словах древнего проклятья. - Serpens iens, repoe ad pedum meorum vel crucia ab faces sancta et mana una obore, quotus concremo ego ect.! Redi Aqua ad aquis! Arde Ignis! Verte Aerus! Sic redi cinis in terram opia Pentagrammae, quod Astrum matutinum est, Et in nomine YOD HE VAV HE, quod inscribptum in centrum cruxis lucis!.. - Sum sententia anathema! Ay decolor secundum caellum obviam thee perpetuus imber! Ay surgit incendia inter abaddon , si iuguolo off thee!** - он яростно шепчет эти слова, не понимая, что теперь они не подействуют. Я останавливаюсь, не мигая смотря на него. За каких-то несколько секунд этот человек, улыбающийся в лицо своей смерти почти каждый день, теряет все свое нахальство! - Три слова. Всего три, и ты до конца вечности будешь проклят. Я просил тебя, пытался говорить по-хорошему, но ты… Если бы ты молчал, если бы ты не говорил всего этого, если бы ты согласился извиниться… Но это ты виноват. Я даже скажу тебе «прости». Знаешь за что? – мужчина напротив меня с ужасом смотрел в стену, боясь даже глянуть на меня. – Помнишь наш с тобой разговор тогда, на маминых похоронах? Тогда ты просил меня забрать его, забрать… Криса, - как же мне сложно произносить его имя, - но я не послушал тебя. Мне жаль, что я решил оставить тебя с ним, тогда я думал, что вы нужны друг другу, что поможете справиться с горем, оставил вас одних. А я просто не знал, что ты к нему испытываешь на самом деле, как ты его ненавидишь. Если бы я решился тогда, то и с ним было бы все хорошо, и с тобой, и может даже со мной. Так что, прости меня. И прощай. Я медленно шевелю пальцами, и шар, тускло освещавший тот угол, в котором я сидел, тает, погружая комнату во мрак. - AMEN, AMEN, AMEN!*** – во мраке произношу я, стараясь не смотреть, как кожа мужчины медленно прекращает светиться, а он сам, свернувшись на полу, тихо начинает плакать. – Аминь, - добавляю я уже не на латыни и исчезаю с мыслью, что мы с ним больше никогда не увидимся. Проклятье сделает свое дело… Alors... renie-moi... la Simplement sache bien (Итак… если хочешь… откажись от меня) Тогда отец был не прав. Он говорил, что я постоянно сомневаюсь, но я не сомневался. Ни секунды. Он не прав – я не буду принуждать тебя, не буду давить. Ты в состоянии уйти, если захочешь, если тебе будет куда уходить, если ты будешь хорошо себя чувствовать, если… Но я в состоянии тебя отпустить и в тебе я не сомневаюсь. Каким-то образом он понял, что я хочу «соединиться» с тобой. Это настолько заметно? Эмпату это под силу – соединить два сознания. Но вот твою реакцию я бы очень хотел предугадать. Согласишься ли ты со мной, поймешь ли ты, что это не повод тебя постоянно контролировать, а просто быть рядом, пусть даже если мы будем на большом расстоянии друг от друга? Я надеюсь убедить тебя в этом. И надеюсь больше тебя не терять. Ни в физическом смысле, ни в эмоциональном и моральном. Но если ты не захочешь, если не поверишь мне, то сможешь отказаться от меня. Я пойму. И отпущу. И я не сомневаюсь, только не в тебе. … sache bien Que saigne (Но знай, Что моё сердце истекает кровью) Те слова… Я не в первый раз за все «счастливое» и главное, наконец, правдивое общение со своим дорогим папочкой слышу подобные слова, но каждый раз это мерзко. Он знает, что бьёт по моему самому больному месту, но каждый раз делает это все более изощренно, с наслаждением. Это еще один минус моего почти вечного одиночества – некому прервать размышления, некому сказать мне, что все будет хорошо, даже если это будет ложь, никто не обнимет и не скажет, что понимает меня… Мне так хочется, что бы ты пришел в себя, чтобы снова начал улыбаться, жить. Это так мало – просыпаться по утрам, чувствовать на своем лице солнечный свет, дышать воздухом, слышать лай собаки и пение птиц. Это так мало. И так много. А я так боюсь, что ты обрек себя никогда не чувствовать эти прелести жизни, не чувствовать ничего хорошего, только то, что может причинить боль. Или вообще ничего, что еще хуже. Мое сердце обливается кровью, когда я вспоминаю то время. Мы были счастливы. Насколько это вообще было возможно. Мама нас просто обожала, отец баловал, подрастали маленький кузен и кузина, еще молодые и полные сил родители делали все, что бы наше детство прошло как можно безоблачнее. Вот только это самое детство закончилось слишком быстро. Мама умерла слишком неожиданно. Все считают, что очень тяжело видеть, как родственники медленно покидают этот Мир от тяжелой болезни или от старости. Но плохо ли это на самом деле? Не думаю. Ты способен попрощаться с ними, в состоянии сказать, что любишь и любим ими в ответ, в твоих силах сделать все, чтобы попытаться спасти их. А когда ты утром завтракаешь с человеком, может быть, даже слегка ссоришься с ним, и в тот момент даже не подозреваешь, что это утро для вас последнее. Это ли лучше, когда близкие умирают так неожиданно? Когда так хочется закричать: «Но ведь еще рано! Ведь еще так рано! Не забирайте ее, прошу! Она нам так нужна!» Но тебя не слышат. Вот что гораздо хуже. Последствия ее смерти слишком глобальны для ухода из жизни одного человека. Начинают открываться тайны. Много тайн, которые ты точно не хотел бы никогда узнать. Например, что твой отец склонен к алкоголизму, что тетя-психолог и эмпат на самом деле не такая уж и сильная душой, какой должна быть. И что тяжелый нервный срыв может отправить в психиатрическую лечебницу кого угодно. Или, например, что твой младший брат склонен к суициду. Все это приходиться узнавать не как чью-то трагическую историю, которую тебе рассказывают, а на личном опыте. Проходя через это все раз за разом. Болезненней всего было последнее. Это разбивает твою и без того наполненную тяжелыми открытиями жизнь на «до» и «после». А потом опять все заново. «До» и «после». Слишком много горького опыта. И самое, самое труднопризнаваемое было то, что я тебя понимаю. И спасибо огромное Высшим силам за то, что в обоих случаях я оказался рядом. Что узнал об этом довольно быстро и постарался помочь. Ce coeur qui bat pour... toi (И бьется только для одного… тебя) **** Мне пришлось тогда на некоторое время оставить тебя. За что я до сих пор не могу себя простить. Но последняя, самая страшная тайна, открылась мне слишком поздно. Когда на похоронах я рассказал отцу, что хочу сменить обстановку, он, как мне тогда показалось, отреагировал довольно странно. Практически потребовал, чтобы я взял тебя с собой. А когда я недоуменно спросил «Зачем?», он ответил, что тебе тоже необходимо что-то свежее, другое. У меня была ночь на размышления. И еще никогда такой простой выбор не давался так сложно. Ну что в этом плохого, вроде бы. Просто взять его с собой. Но имел ли я право ломать еще и его привычную жизнь? Он еще Обучался, даже изредка ходил на занятия в школу, у него были друзья. И я не отрывал его от семьи. Пусть такой маленькой. Это казалось важным. Тогда я еще подумал про отца. Вот он говорит, что ему пойдет на пользу путешествие. А сам, как я думал, никогда не признается, что ты ему так же важен, как и мне. И я решился. Я оставил тебя. Только для того, что бы ты смог восстановиться в привычной обстановке. Я даже тогда не думал, что тебе может показаться, что я хочу уйти от тебя, что бросаю тебя. Я безумно не хотел расставаться, даже боялся, что ты про меня забудешь. Или обидишься. И я выдержал без тебя ровно полгода. Если бы я только знал тогда, почему ты такой замкнутый, почему так сильно похудел, почему кажешься мне таким бледным. Но для таких размышлений я был слишком рад видеть самого дорогого мне человечка. Отец к тому времени слишком углубился в себя и бутылку, чтобы пытаться связно разговаривать, Фиби… она тоже глубоко в себе, но зато хоть под квалифицированным присмотром, а ты… ты к тому времени практически не разговаривал. А я и не спрашивал. Мне тоже было сложно без тебя, но однозначно гораздо легче, чем тебе. Первый раз произошел через месяц. Я никогда так сильно не боялся, даже когда врачи боролись за мамину жизнь. Единственное, что мог выдавить отец, это «Я только один раз до него дотронулся, я же не знал…». Тогда я пропустил слишком много деталей. Счастливую улыбку отца за моей спиной, то, как он быстро ушел из больницы, ссылаясь на тяжелые воспоминания, не заметил за медицинским запахом прогорклый запах коньяка, пропитавший твою майку и каждый сантиметр кожи лица, шеи, рук… Жизнь разделилась, и наступило это жестокое «после». Я мог месяцами не слышать твой голос, ты замирал на кровати, и мне казалось, что ты не дышишь. Ты без конца чесал длинные швы на руках, от локтевого сгиба до запястий. А я брал тебя за руки, не давая ожесточенно растирать едва подживающие швы, и мы тихо сидели, не включая нигде свет. И все дальше и дальше погружаясь во тьму… Ты перестал спать. Совсем. Даже мог неделю не сомкнуть глаз и измученный организм не проваливался в спасительный сон насильно. Врачи прописали тебе снотворное. Фенобарбитал. До сих пор помню это название. А потом все опять… Больница, много деталей, которые я пропустил, сходя с ума от беспокойства, клиническая смерть, внезапное исцеление. Детали, детали… Хотя, если бы я их тогда не пропустил, смог бы я понять, что к чему, смог бы правильно сложить картинку. Вряд ли. Я даже в страшном сне представить не мог, какие на самом деле между вами отношения. И тот его спектакль в больнице, где он сыграл заботливо-перепуганного папочку, окончательно сбил бы меня с правильной догадки. И снова – паршивое «до» и до дрожи в коленях пугающее «после». До своего совершеннолетия ты был спокоен. Как мраморная статуя. А после него начались они. Приступы. Ты мог упасть на пол и задыхаться. Мог несколько дней пролежать на кровати, не шевелясь и почти не дыша. Мог кричать до полной потери голоса. Мог и делал еще кучу всего того, что сниться мне по ночам. И после одного из таких приступов ты и ушел. Вот так просто – взял и вышел за дверь. На долгие-долгие месяцы. А вслед за твоим уходом я узнал самое страшное – тебя ненавидит отец. Настолько ненавидит, насколько ты его боишься. Я даже помню тот вечер, как будто это было вчера: захлопнулась дверь, а вслед за этим в гостиную, где я пытался вспомнить, как дышать, входит он. Пьяный, и как только на ногах держался. С бутылкой. И смеющийся. Нет, даже не смеющийся – хохочущий. Настолько радостный был этот смех, что мне казалось, что от горя потери у меня начались галлюцинации. Он, немного отсмеявшись, начал говорить. «Бред, это все просто бред…». Это единственное, что я помню из своих ощущений того вечера. А он все говорил, хохоча до колик. А во мне поднимала свою голову ярость. Такая, которую я не испытывал еще… Под потолком ярко вспыхнуло пламя. А через секунду на меня упал какой-то предмет, при рассмотрении оказавшийся скомканным бужажным листком. Феникс! Пальцы не слушались, а когда я развернул записку, порвав край, то мое сердце почти остановилось. «Приходи. Срочно.» Noli me tangere!* - Не тронь меня! (лат.) Sum sententia anathema! Ay decolor secundum caellum obviam thee perpetuus imber! Ay surgit incendia inter abaddon , si iuguolo off thee!** - Будь ты проклят! Да спадут с Небес на тебя вечные ливни! Да поднимется огонь из Преисподней, чтобы уничтожить тебя! (лат.) Эксклюзивный перевод Книгоманки по моей просьбе! Caput mortum, imperet tibi Dominus per vivum et devotum serpentem! Cherub, imperet tibi Dominus per Adam Jot-Chavah! Aquila errans, imperet tibi Dominus per alas tauri! Serpens, imperet tibi Dominus Tetragrammaton per Angeli et Leonis! Michael, Gabriel, Raphael, Oriel! Fluat udor per Spiritum Elohim! Manet in terra per Adam Jot-Chavah! Fiat firmamentum per Yod-He-Vau-He Sabaoth! Fiat judicium per ignem in virtute Michael! Angelus cum lumen mortuum – oboedi vel abi aqua sancta! Taurus volatilis – labo vel reversum versus terra, nisi optate esse servire ferri mei! Aquila, servus catenarum, oboedi vel abi ab qui spiritus! Serpens iens, repoe ad pedum meorum vel crucia ab faces sancta et mana una obore, quotus concremo ego ect.! Redi Aqua ad aquis! Arde Ignis! Verte Aerus! Sic redi cinis in terram opia Pentagrammae, quod Astrum matutinum est, Et in nomine YOD HE VAV HE, quod inscribptum in centrum cruxis lucis! AMEN AMEN AMEN!*** Перевод: Владыка мертвых, тебе приказывает Господь через живого и посвященного змея! Керуб, тебе приказывает Господь именем Адама — Jot-Chavah! Блуждающий орел, тебе приказывает Господь именем крылатого быка! Змей, тебе приказывает Господь Тетраграмматон во имя Ангела и Льва! Михаель, Габриель, Рафаель, Ориэль! Изливайся, Влага, именем Духа (Руах) Elohim! Установись, Земля, именем Адама Jot-Chavah! Да будет Небесная Твердь, именем IHVH Sabaoth! Да будет справедливость, огнем силы Михаэля! Слепой ангел, повинуйся, или исчезни от окропления этой святой водой! Крылатый телец, работай, или возвращайся в землю, если не хочешь быть пронзенным моей шпагой! Орел, прикованный цепью, повинуйся моему знаку или изыди силой этого дуновения! Извивающийся змей, ползи у моих ног, или терзайся от священного огня и улетучивайся вместе с благоуханием моего каждения! Влага, стань вновь водой! Воспламенись, огонь! Закружись вихрь воздуха! Да возвратится прах в землю силой Пентаграммы, которая есть Звезда Утренняя, и во имя IHVH, что начертано в центре Креста Света. Аминь. Аминь. Аминь. Кстати говоря, данное проклятье действительно существует и называется «Проклятье Четырех». Далее если и будут его подробности, то только придуманные мной, так что оригинальный только текст и перевод. Si par megarde La faute est mienne Alors... renie-moi... la Simplement sache bien Que saigne Ce coeur qui bat pour... toi**** - Mylene Farmer – Peut Etre Toi (Возможно, что тебя… - фран.)-саундтрек Перевод: Если ты не досмотрел, То почему же виноватым остался я? Итак, если хочешь - откажись от меня, Но знай, Что моё сердце истекает кровью И бьется только для одного тебя...