Целитель

POV Wyatt - Ты не видишь, - едва слышно шепчу я, боясь, что страшная догадка оказалась правдой. Боль, накопленная за все это время по крупицам, слишком сильно бурлит в крови и просачивается в голос. Приходится часто дышать, чтобы успокоится. Он не видит. Он не видит. Не видит, не видит, не видит, не видит… Снова… …- Ты можешь сделать хоть что-нибудь?! - я устало привалился спиной к незажженому камину. Ноги горели от продолжительного нарезания кругов по довольно большой пещере. Горло горело от довольно длительных криков,болела голова и раздирало чувство вины. - Боюсь, что нет. Мне жаль, Уайет, но либо он сам увидит, либо это навсегда. Женщина вздохнула. Тяжело и горько. - Как такое вообще возможно? Видимо это не тот вопрос, на которые она захотела бы отвечать. Или попросту не знала, что именно нужно сказать. Пол, как и стены, и потолок, был каменным, отчего все звуки казались громкими. Слишком громкими. Раздражающими. Звон хрустальных склянок со снадобьями, шуршание салфеток, деревянное постукивание многочисленных бусинок друг об друга на шее женщины, тиканье часов. Дыхание. Тяжелое, громкое и сиплое, с оттенком мучений в выдохах. Его дыхание. Поясница ныла от долгого сидения на полу, хотя мне неоднократно было предложено кресло. - Я вытащила последний, - с облегчением произносит Рита, поворачиваясь ко мне. Но я боюсь поднимать взгляд на нее. Для нее это всего лишь очередная операция, каких было много и еще больше будет потом, а для меня это как конец света. - Он сможет видеть? – мой шепот надломился в конце фразы. - Я не знаю. Стоит ей только затихнуть, перестать шуршать, как в мою ни на чем не сосредоточенную голову, как удары молотка, не связанно лезут картины трехчасовой давности, с каждой секундой все сильнее разрушая душу, делая все больнее. Как после такого дышать? Как спать? Как продолжать жить, если разум горит в огне и чувстве вины, если часть души уже уничтожена злостью и неверием? Теплая, покалывающая от энергии ладонь, ложится на мое плечо. - Уайет, я … мне кажется, что это все. Я сделала все, что смогла. Мне очень жаль, но он… он ослеп. Скорее всего, навсегда... Вот и все. Зачем теперь в глазах спокойствие, если в них никто не захочет заглянуть. Зачем пытаться выразить без слов, намеками, жестами и взглядами, свою любовь, если это никому не нужно, кроме тебя? - ...будет удалить, но позже. Но не факт, что это поможет. Не сейчас, конечно же, потом, после. Самый крупный я вытащила, еле успела. Залечить залечила, на шрам на затылке большой останется. Если он захочет, то сможет скрыть его за волосами. Если конечно он позволит им хоть немного отрасти. Только вот, - небольшая заминка непрерывно говорящего женского голоса, и Рита продолжает – только с психологическими отклонениями я ничего сделать не смогу. Тут ему нужет специалист. И чем скорее, тем лучше. Так просто от таких комплексов и проблем ему не избавиться. На это уйдут годы… Молчание длиться уже полчаса, не меньше. Но ни его, насколько я могу судить, ни меня, это не тяготит. Забавно, но именно с самыми любимыми людьми тебе не обязательно говорить. Не обязательно пытаться прикрыть чем-либо непредвиденную паузу. Молчание в таком случае совершенно. Без напряжения. - А его лицо? – то, которое теперь тоже ничем не подправить. Успевшая уйти в другое каменное помещение, лекарка тем не менее меня услышала, хоть и гремела свомим склянками. - Тоже шрам. Тонкий, не такой как на затылке. Со временем побелеет, никто и не заметит. - Хорошо, - только и могу ответить ей я. А что еще сказать? Спасибо? Она и сама понимает, что я ей благодарен. Был бы. Если бы всего этого не произошло. Она не уходит, оставляя нас одних, но и не в комнате, продолжая стоять на пороге. Бездумчиво перебирая на своей шее бусы, она словно хочет что-то сказать, но боится. И я боюсь ее правды. Ничего хорошего она практически никогда не говорит. Когда она открывает рот, намереваясь что-то мне сказать, я почти затыкаю ее. Почти. Она всегда говорит мне правду. Горькую, болезненную, именно ту, которую я так не хочу знать. Но от правды всегда есть польза. Как от самого противного и мерзкого лекарства в пик страшной болезни. - Я до сих пор не понимаю зачем он это делает. Почему продолжает... пытаться его сломать. В своей голове я усмехаюсь. Только она может сейчас думать, что слепой, ненавидящий себя человек не сломлен. Кто же тогда в ее понимании тот, кто опустил руки? Тот, кто отчаялся совсем? Как тогда он должен выглядеть, если не так? - Потому что ненавидит, - и это очевидно. Но не для нее, насколько я понимаю. На мое удивление, она не шипит на меня как обычно, когда я произношу эту фразу под сводами ее каменной обители. Она отчего-то задумывается. Как будто тут есть о чем вообще думать. - Ты ведь понимаешь, что Лео, может, движут на самом деле совершенно другие мотивы. Нелюбовь тут присутствует, я согласна. Но это не ненависть. И не спорь со мной! – громко и грозно говорит она, тыча в меня своим указательным пальцем. – Как бы сильно тебе не хотелось думать, что это все плоды жгучей ненависти, как бы сильно ты не мечтал в своей голове оправдать то страшное проклятье, что ты произнес, как бы сильно ты не желал ревностно его защищать, это все не так просто. Лео хочет чего-то другого. И я пока не понимаю, что именно, - задумчиво заканчивает она. Другие мотивы? Какие еще другие мотивы? Какой цели можно достичь, избивая подростка, кроме суицидальных наклонностей и отвращением к самому себе? - Будь с ним осторожен, я тебя очень прощу. Его восприятие мира изменилось, и, когда он это поймет, то испугается. Постарайся ни о чем в тот момент не думать. Вообще, не думай рядом с ним. Будет гораздо лучше, если он как можно меньше будет обращать на тебя внимания. Все, иди, - она махнула рукой, и быстро скрылась в недрах пещеры. Ага. Очень умно. Кричать я не могу, а догонять ее бесполезно – только она здесь ориентируется. И что эта безумная вообще имела ввиду?.. ... Больница. Это так сильно напоминает больницу. Ненавижу бывать в ней. Все светло и все стерильно. Чисто. Гадко. Непонятное шуршание становится все громче, напоминая шум прибоя. И только несколько минут спустя я понимаю, что на самом деле не слышу это, а ощущаю в своей голове. Вот только шум может значить только одно – мысленную связь, и в данный момент ее может пытаться настроить только один человек. Я резко поднимаю взгляд с пола, но ничего не изменилось – его глаза закрыты, пальцы левой руки судорожно вцепились в мою ладонь, которая уже начала затекать, но я скорее ее себе отрежу, чем прерву наш контакт, пусть и такой примитивный. А вот непримитивный контакт настраиваться упорно не желал. Шум в голове то стихал совсем, то возрастал до такой степени, что не слышно было моего собственного дыхания, не то что такого любимого голоса. -... выход. Подумай, - знакомый тембр становиться еле слышным, выговаривая отдельные, не совсем понятные мне фразы. -... безумие, если вот так...нет, не безумие, это выход... глупости, в таком то виде... всего лишь острее, велика разница... не привыкать, ну и что?..не кипятись, а то еще напугаешь... Монотонность меня поражает, словно заезженая пластинка так и крутится с записью снова и снова, и снова. - Уайет. От неожиданности я едва не падаю, настолько быстро взкакиваю с места. - К.. кхм... Крис? – имя, хоть и с легкой запинкой, неожиданно легко слетело с губ, привлекая к себе внимание, которое возможно привлекать совсем не следовало. - Пр...ет, - едва слышно, но так робко. Словно мне сейчас душу чем-то горячим прижгли. И я теряюсь. Так много необходимо рассказать, так много хочется спросить, так мало нужно на самом деле для счастья. - Он прав. - Кто? – несколько тупо спрашиваю я, сбитый с мысли. - Я... Бред. И его, и мой, насколько это вообще возможно. - Могу... вернуться... Все. Клиника. Я совершенно ничего не понимаю, совершенно ничем не могу помочь и я совершенно запутался. - ... назад. Что ты хочешь сказать мне? - Что я возвращаюсь. - Куда? - Назад. Высоко содержательно. - В прошлое. ******* - Поговорили? – Бьянка нервно проходит вдоль стены с единственной висящей на ней крошечной фотографией. Как на самом деле далека эта реальность от этого сохраненного улыбчивого идеала. - Да, поговорили. – точнее он говорил, а я как последний, ничего не понимающий дурак, слушал, дурея от счастья и не понимая ни слова. - И? - Не знаю. Я чувствую так много всего. И желание во всем разобраться прямо здесь и сейчас. Годы ожидания почти свели меня с ума и представить, что придется, достигнув цели, опять ждать неизвестно чего. И громадную усталость. И дикую, совершенно дикую, нежность. Почти отцовскую. Только вот он по отношению к тебе ее никогда не испытывал, а от меня ты ее никогда не получал в таком количестве, в котором она тебе была так необходима. Что? Что Рита имела ввиду, когда говорила, что совершенно обезумевший, и от того счастливый, отец не то хотел, что получил? Чего тогда этот... хотел? Что? Что ты имел ввиду, когда сбивчивым шепотом говорил что-то ценное, но совершенно не понятное? Лечь и заснуть. Или пойти наверх и продолжить стекать в лужицу от счастья наверху дальше. А потом наконец поспасть. Или сейчас. Нет, лучше потом. Или... Яркий солнечный луч пробивался через узкую щель между шторами и падал прямо на мое лицо. Несколько минут, приходя в себя ото сна, это меня мало волновало, но затем стало несколько раздражать. От резкой смены положения тела из вертикальной в горизонтальную, голова немилосердно, даже как-то по-садистски жестоко, заболела. С трудом подавив стон, я встал с дивана, мимолетом удивившись тому, что вообще на нем спал. Для того, что бы сразу же сесть назад на смятое покрывало, наткнувшись на пустой взгляд слезливо-красных темных глаз. - Он ушел, - прошептала Бьянка.

Конец первой части.