Не сдавайся!

Я провела в этой больнице уже два с половиной месяца. Ну, по мне, так могло быть и меньше, я б не жаловалась. Вот только мое тело решило иначе. Два с половиной месяца упорного труда и каждодневной боли. Мда, так и мазохисткой стать не долго. И все же… Да, я уже без особого труда хожу, функции левой руки тоже полностью восстановились, а вот правая… Судя по всему, перелом этот я никогда не забуду. Гипс уже сняли, но вот подвижность к руке возвращается очень медленно. Пришлось переучиваться и использовать по большей мере левую руку, хорошо хоть предпосылки к «обоерукости» у меня были. А так… не знаю, что бы и делала. С другой стороны, я все еще не говорю. И это не физическое! Я просто не могу вымолвить не слова, хотя лицо полностью восстановилось. Так что кроме всевозможных физиопроцедур я теперь еще и психолога посещаю ежедневно. Невысокий дядечка, в смешных круглых очках пытается меня разговорить. Аха, с тем же успехом он мог бы и со стенкой общаться. Не знаю почему, но его слова вообще не находят в моей душе отклика. Может быть из-за того, что я отчетливо слышала формальность его слов и подходов, а может быть, потому что я понимала всю бесполезность этих «бесед». Я хотела говорить! А доктор пытался убедить меня, что все дело в том, что я не желаю говорить. Ну-ну, так я ему и поверила. Ту семью я уже давно не видела, и что совсем уж удивительно я скучала по этим незнакомым мне людям. Вот и сейчас поймала себя на том, что в очередной раз взглядом ищу их в больничном парке. Поиски мои тщетны, разумеется. Но я не чувствую себя одинокой сейчас. На самом деле я привыкла к этому чувству, когда по-настоящему ты никому не нужен. Из-за Шотаро у меня нет подруг в школе. Мать бросила. А родители Шо… для них я что-то среднее между приемной дочерью, невесткой и бесплатной рабочей силы. Да, я понимаю, что за все в этом мире нужно платить, но иногда так хочется чего-то бескорыстного. В такие моменты я всегда вспоминаю Корна. Ему ничего от меня не было нужно. Наоборот, он даже подарил мне на прощание камушек… Не знаю дорогой он или нет. Да и знать не хочу. А Шо… Да, собственно, что Шо? Разве я удивлена тем, что он не навестил меня? В том-то и беда, что я даже не ждала его визита. Наверное, я стала слишком холодна. Да, определенно, играть наивную по самые уши влюбленную в «принца» девчушку мне теперь будет во много раз труднее. Черт возьми, я даже не могу назвать его своим другом! Это проблема! Надо срочно брать себя в руки и становиться «собой», той самой Кёко, к которой все вокруг привыкли. Я сижу на своей кровати, обняв левой рукой колени и положив на них подбородок. Такой компактный получается комочек. Пожалуй, в этой позе я чувствую себя наиболее защищено последнее время. У меня столько времени для мыслей, что я обдумала уже все, что могла. Читать мне разрешают не так уж много времени, а жаль. В книгах удобно прятаться от мыслей. Поэтому, перегребая мысли-слова в своей голове, я вдруг обнаружила, что слова можно складывать в стихи. Это занимает столько времени! А вот как получается, я сказать не могу. Не мне судить. Но и показать кому бы то ни было я не могу – смелости не хватает. — Кёко! – подлетает ко мне новенькая медсестра, хватает за плечи. Ой, кажется, я ее напугала. Надо будет попросить прощения. Улыбаюсь ей и рукой указываю на блокнот, который последнее время служит для меня «голосом». Спешно вывожу слова извинения. Тем временем медсестра приходит в себя и вспоминает, что пришла не просто так. Ну, да. Капельницы я сегодня все получила, а вот вечернюю «дозу» словлю сейчас. Таблетки. Я их уже видеть не могу, но кто меня спрашивает? Никто, разумеется. Послушно проглатываю изделия наших фармацевтов и быстро выпиваю воду, краем глаза следя за медсестрой, которая читает мои извинения. Вижу, что она начинает улыбаться. Вот и славно! Она уходит, а я мысленно отчитываю себя за то, что только что было. Я же обещала себе, что буду следить за своей «жизнью» и вот опять! Странная все-таки привычка появилась у меня после дней полной бездвижности… Порой, когда я сильно задумаюсь или задремлю, со стороны кажется, что я умерла. Первой, кого я нечаянно напугала таким образом, оказалась Фува-сан. Мне было очень стыдно перед ней. Все-таки они волнуется, заходит почти каждый день, а я так играю на ее нервах! Вечер. Мне нравится вечера. Они мягкими заботливыми сумерками обнимают уставшую за долгий день землю, словно заботливые родители. Вот и сейчас постепенно темнее, а я, почти засыпая, смотря за этим действием. Есть в нем что-то мистическое и завораживающее. В сумерках все кажется более правильным что ли, более совершенным и чистым, ведь пятна не так бросаются в глаза. Сумерки… в них уютно прятаться от самой себя и мира, и в тоже время сумерки говорят о переменах… Наверное, они и сами являются этими переменами. Ведь какими похожими бы ни были дни, они все-таки разные. И их разность начинается с легких сумерек, в которых один из них умирает, чтобы вскоре родился другой. Я закрываю глаза, зная, что эта ночь будет такой же как десятки до нее. Провал в темный омут сна, а затем медленное всплывание через кошмар-воспоминание. Сколько раз такое уже повторялось? Каждую ночь. Я даже привыкла уже встречать рассветы, потому что уснуть потом не получает никак. Эта ночь будет такой же, точно такой же. Я знаю и даже не боюсь ее наступления, уже не боюсь. Ночь – время откровенности, время, когда черное по-настоящему черное, а белое – белое. Ночью не нужно лгать, если хочется, он прекрасно соврет за тебя. В этом, определенно, есть ее честность и философия. Ночь… В окна заглядывает заледеневшая в черном бархате небесного одиночества Луна. Мне она всегда казалась брошенной женщиной, которая с мягкой грустью смотрит на места, где когда-то была счастлива, где была не одинока. Вот так, наверное. Иногда я думаю, что мы с ней похожи. Я такой же как она сторонний наблюдатель жизни, порой видящий слишком многое и слишком четко. Многие знания – многие печали, это правда, увы. Когда многое чувствуешь и понимаешь на подсознательном, интуитивном уровне так безнадежно трудно заниматься блаженным самообманом. Сон осторожно касается кончиками пальцев моего уже замутненного сознания, словно он боится нечаянно спугнуть окутавшую меня ленную негу усталости. В такие минуты почему-то восприятие мира становится особенно острым и в тоже время мягким. Любой резкий звук может нарушить установившееся равновесие души и тела. Но стоит ему затянуться, как незаметно для себя соскальзываешь в сон. Сначала безмятежный, а потом наполненный кошмарами. Я еще могу повернуть назад, силой воли заставить себя проснуться, но не стану этого делать. Незачем. Ночь для сна.