Не сдавайся!

Я спускаюсь по лестнице. Занятия закончились, и я наконец-то могу отправиться домой. Как же хорошо! Смешно, но я уже так вымоталась, что готова свалиться от усталости прямо тут и не встать, но рвусь домой. Домой ли? В дом. Так будет правильнее. В дом семейства Фува, где я приживалка, если быть откровенной. Я рвусь туда, потому что меня так научили, а не потому что действительно этого хочу. С другой стороны, в рекане работа, которая отвлечет от мыслей, даст время забыться и не думать обо… всем. И Рождестве, о собственном дне рождения, о Новом годе и… одиночестве. Я путаюсь в собственных мыслях Резкий толчок в спину. И я падаю. Лечу по лестнице вниз, захлебнувшись собственным криком, который почему-то так и не срывается с губ. Я пытаюсь удержаться, схватиться за что-нибудь, но не получается. Корн, которого я неосознанно держала все это время в ладони, выскальзывает из моей руки, и я уже не знаю, где мой хранитель. Удар. Резкая боль в правой руке. Слезы из глаз, но крика все еще нет. Такое чувство, что я потеряла где-то свой голос. Надо подняться, но сил нет. Есть только обжигающе горячая боль в руке, она пульсирует в такт моему бешено бьющемуся сердцу. Слезы катятся из глаз, оставляя влажные дорожки на щеках. Всхлипываю, просто не могу сдерживать себя – истерика от обиды на мир и боли набирает обороту. Меня кто-то толкает в спину, и я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на этого человека. Мой взгляд скользит по девичьим ножкам, быстро пробегается по юбке и свитеру. Я пытаюсь заглянуть в лицо, в глаза, чтобы понять, но… Это страшно, я вижу только счастливую улыбку и все. Не могу разобрать ни выражение глаз, ни их цвета, ничего. Только счастливая улыбка на красивых губах. — Попалась, гадина, — в радостном оскале растягиваются эти губы. — Э? – только и могу ответить я сквозь всхлипы. — Сейчас мы поучим тебя хорошим манерам. Правда, девочки? – и все та же счастливая улыбка. Меня пугает она. Эта улыбка. И слова, которые говорит эта девушка. — Да. Конечно. Разумеется, — слышу я ответы разных голосов. Но не узнаю их. Кто эти девушки? Кто они? — Давайте-ка поторопимся, — главная все еще улыбается. – Нам не нужны свидетели. Я пытаюсь встать, но меня опять больно толкают в спину. Едва не влетев в стену, вновь падаю на уже ободранные до этого колени. Правая рука взрывается болью. Мне страшно, но я не знаю, что делать. — Девочки! У кого скотч? – слышу я. И в этот момент приходит осознание. Надо закричать, позвать на помощь. Мне помогут! Это ведь школа, тут всегда кто-то есть! Дежурный учитель, в крайнем случае. Не успела я открыть рот, чтобы закричать, как мне его заклеили скотчем. Прямо у лица мелькнули ножницы, отрезая кусок липкой ленты от катушки. Я зажмурилась. Так близко! Одно движение – я останусь без глаза. Господи, за что мне это? — А ну встала! – меня больно дернули за волосы вверх. Подниматься на ноги было очень тяжело – противная слабость во всем теле смешивалась с пульсирующей болью в правом плече. Да и спина уже болела от толчков – будут синяки. Синяки это не проблема, хоть и неприятно. Я давно уже привыкла к их наличию на собственном теле. С тех пор, как Шо становится все популярнее в девичьей среде, их количество пропорционально увеличивается. Меня «нечаянно» толкают, «нечаянно» наступают мне на ноги, «нечаянно» проливают горячее и прочие «нечаянные радости», на которые так щедры фанатки Шотаро. Их было пятеро. Разного роста, но в такой же форме как у меня. Значит, мои ровесницы. Хуже и быть не могло! За столько-то лет в средней школе мы все изучили ее как свои пять пальцев. Значит, поймать их на незнании территории не получится. Кричать я тоже не могу. Надо срочно что-то придумать! Срочно! Но вместе с рациональными мыслями в моей голове сейчас живет паника. Она сковывает движение, заставляет озираться по сторонам в поисках поддержки. И не находить ее, наталкиваясь взглядом на «чистые» лица со счастливыми улыбками. Меня передергивает от этих гримас. Они такие странные! — Давай пошевеливайся! – приказали мне, подталкивая в спину. Руки заломили назад и тоже заклеили скотчем. А я орала сквозь «кляп» от боли. Правая рука полностью превратилась в очаг агонии. Знакомые коридоры. Но куда они ведут меня? Зачем? Неизвестность пугает. Она так похожа на неизбежность! Чувствую, как трясутся мои колени. Так трудно идти, но не идти невозможно. Мне не позволят остановиться, я знаю это, чувствую. Меня пришли не судить, нет, меня пришли карать. Знать бы за что? Может быть, было бы не так страшно. Неизвестность давит на плечи, заставляет горбиться. «Помогите мне! Помогите, хоть кто-нибудь! Помогите!» — бились истеричные мысли в моем мозгу. Я боялась, но Небо не слышало моих молитв и просьб. Никто и не думал прийти мне на помощь. Увы, спасители-принцы остались в сказках, в которые с каждой секундой верить все труднее и труднее. Странно, но слез больше не было. Они высохли сами собой, когда я поняла, что помилования не будет. Я не доставлю им радости. Не буду плакать или просить прощения. Нет! Они меня не сломают, эти улыбающиеся «ангелочки». Увы, им это просто не под силу, после вывертов маменьки-то. Так что я выдержу, просто потому, что обязана это сделать. Меня вывели на улицу. Удивительно, но «процессия» никого не встретила. Мне казалось, что еще не очень поздно. Но удача сегодня не на моей стороне. Уже темнело. На улице было холодно. Но, разумеется, никто не подумал о том, чтобы дать мне одеться. Хотя и сами мучительницы были лишь в форме. Кажется, я знаю, куда меня ведут. К мусоросжигателю. Какая прелесть, черт! Толчок в спину. Я привычно падаю на колени. Интересно, что будет дальше? О, кажется, я наконец-то вышла на новый уровень истерики, которые называется «сторонний наблюдатель». Чудесно! Не повезет кому-то, кто будет откачивать меня после всего этого. — Ну, поговорим, пигалица? Я смотрю в их лица и не узнаю. Мне страшно и в тоже время все равно. Холодно, но от правой руки обжигающе горячей болью расходятся волны. Я смотрю и вижу, я слышу и понимаю. То, что они не скажут. То, за что я тут. Мне смешно, потому что то, к чему они так стремятся, мне не нужно совершенно. Я вообще не представляю, что действительно нужно мне, Могами Кёко. — Ты слишком много времени проводишь с Шо-чаном! Ты даже Рождество будешь справлять с ним. Ты не имеешь на это права! – начинает зачитывать мне приговор главная из «банды». Она улыбается особенно ярко. Кажется, что она счастлива в этот момент. Это пугает. Как пугают безумцы. Это просто инстинкт такой, уговариваю я себя. Но мне не верится что-то. Слишком страшно, слишком холодно. Слишком… — Ты никому не расскажешь об этом. Никому, слышишь?! – она больно задирает мою голову, ловко схватив за подбородок. Останутся синяки на лице – работать вместе с Фувой-сан будет невозможно, она расстроится. – Ты понимаешь? Кивни. Киваю. Мне все равно. Вижу, как остальные подходят ближе. — Что, думаешь, что Шо твой, мымра? – получаю пощечину. Левую скулу обжигает болью. Кажется, у этой «дамы» на пальце было кольцо. Хоть бы шрама не осталось! Господи, что за глупые мысли, а?! Отрицательно качаю головой. И опять получаю по лицу. Бьют с силой. Со злостью. Сегодня, кажется, я выполняю роль груши для битья. Да, везет же мне! Главная наконец-то отпускает мои подбородок. Теперь я могу опустить голову. Зря, как оказывается, я это делаю. Через несколько секунд меня хватают за волосы и заставляют вновь смотреть на моих мучителей. — В глаза смотри! – требуют от меня. В глаза?! Я не вижу их глаз. Только широкие улыбки счастья! Мне страшно, по спине пробегают капельки холодного пота. – Ты никому не расскажешь об этом, поняла? – удар по щеке. Я киваю как китайский болванчик. Так надо. Для выживания надо. – Ты, — удар, — никому, — удар, — не скажешь, — удар. — Ты больше никогда не подойдешь к Шо, поняла? – пощечина. Я кивнула в ответ. В ушах уже звенит. Ноги примерзают к земле. Холодно. И обидно. — Ты больше с ним не заговоришь, поняла?! – еще одна пощечина. Не удерживаюсь, падаю на бок. И тут начинается. Меня пинают от души. С силой. По ребрам, по ногам, по груди. Только лицо почему-то милуют. Я не знаю, радоваться или нет. Они заканчивают, когда я не чувствую свое тело. Кажется, что вместо него у меня сплошной оголенный нерв, который так и пылает болью. Но сознание, как это ни странно, при мне. Я отчетливо вижу и понимаю все, что происходит. Меня поднимают за руки и за ноги. Больно, очень больно. Агония разливается из правой руки по всему телу. Так больно, что на глазах вновь появляются слезы. Я не могу их сдержать. Слезы бегут по вискам и затекают в уши. Мерзко. Но я сознательно цепляюсь за эти ощущения, пытаясь сохранить рассудок под давлением неизвестности и страха. Меня заталкивают в мусоросжигатель. Я слышу, как снаружи закрывают на защелку дверцу. Я в ловушке. Мусора нет, но запах просто тошнотворный: гарь, зола и вонь. Здесь почти нечем дышать от этого запаха. А еще холодно. Безумно холодно. Я корчусь от него и от боли, пытаясь хоть как-то устроиться. Мне ждать здесь неизвестно сколько, пока меня не найдут. Это страшно, потому что могут… не найти. И я умру тут от холода, скорее всего. Просто замерзну насмерть. Хотя… говорят, что от холода умирать не больно – просто уснешь и не проснешься. Не такой уж плохо вариант, наверное?