Не сдавайся!

— Помогите! – безнадежно задыхаясь, кричу я. И просыпаюсь. Приглушенный свет ночника. Я в палате. Все, что я только что переживала, уже случилось. Закончилось. Только сердце в это не верит, оно бьется в груди как пойманная в силки плицы, пытается сломать ребра, чтобы выбраться на свободу. По лицу катятся вперемешку горячие слезы и холодный пот. Меня всю трясет. Наверное, лучше было и не вспоминать этот кошмар, случившийся наяву. — Кёко! – подлетела ко мне медсестра. – Что с тобой, девочка? — Н-ни-ч-че-го, — губы слушались меня плохо, но слушались! Я говорю! Говорю! — Кёко! – воскликнула медсестра и обняла меня. Из глаз моих катились слезы счастья. И эта чужая женщина, разделившая мо мной мгновение искреннего счастья, кажется почти родной. Я обнимаю ее так, словно она моя мать, словно она дорога мне. А медсестра позволяет мне это. Глупый самообман, но об этом я подумаю позже. – Кошмар приснился? — П-память п-прорез-залась, — отвечаю. Господи, как же это здорово разговаривать! — Это же замечательно! – воскликнула медсестра, отодвигаясь. Да, сейчас, когда эмоции немного схлынули, она не кажется мне такой нужной и родной. И спасибо ей за то, что она не настаивает на благодарности или еще чем-то с моей стороны. — Н-не ув-верена, — бормочу я. Говорить трудно. Во рту опять пустыня. – Н-не м-могли б-б-бы в-вы… — Пить хочешь? – и без слов поняла женщина мою просьбу. Согласно киваю. Вода! Небо, какой же вкусной она бывает. Особенно, когда пьешь неспешно, смакуя каждый глоток этой живительной влаги. Мне нравится чувство, когда пальцы касаются холодного стекла стакана. В этом, определенно, есть что-то мистически-совершенное! Я потихоньку успокаиваюсь, чувствую, как отступает напряжение. Медсестра уходит, оставляя меня наедине с мыслями. Хорошо, что до рассвета еще далеко. Есть время подумать и поплакать так, чтобы никто не видел моих слез. Не хочу быть слабой, нет, не так. Не имею права быть слабой. Не здесь! Не с этими людьми! Этот кошмар расставил все по своим местам. Теперь я прекрасно понимаю, откуда «ноги растут». Шо! Ну, и в чем я сомневалась? Не могу сказать, что все мои беды из-за него, но приличная их часть уж точно! Что будет со мной в следующий раз? Даже думать об этом страшно, а не думать… глупо. Мне же все равно возвращаться в школу! А там… мои мучительницы. Даже от одной мысли об этом спазмом перехватывает горло. Не хочу! Или не могу? Небо, неужели они победили? Неужели я сдамся?! Черт! Я даже их опознать не смогу! Черт! Вот это будет номер, если я вдруг начну шарахаться от всех девушек вокруг. Супер, просто! Меня итак странной считают, а если я буду себя так вести… все, пиши пропало. Мне же жизни не дадут. Так, что мне надо срочно взять себя в руки и собраться. Иначе я просто не выживу! А это, мягко говоря, не входит в мой план на эту жизнь. Вдох на десять счетов, выдох на тринадцать. Древнее подобие медитации как всегда позволяет мне немного успокоиться, вот только слезы по-прежнему текут из глаз. Да, определенно, стоит держаться подальше от популярных личностей мира сего. Вот только я сильно сомневаюсь в том, что Шо меня отпустит. Еще бы! Я ведь так удобна для него. Эта роль мне просто осточертела, но я не имею право сбросить ее со своих плеч, если не хочу оказаться на улице. А я не хочу! Утро несмело заглядывает в мою палату, и я понимаю, что пора натягивать маску испуганной маленькой девочки. Пожалуй, это единственный способ хоть что-то изменить. Так, я должна сыграть на все тысячу процентов. Вызвать жалость и желание защитить, а уж потом подумаю, что из этого можно будет извлечь. Цинично? Ну, простите, я давно стала такой и далеко не по собственному желанию. Трудно оставаться чистой и наивной, когда тебя обучают почти как гейшу. Но и маски – это полезно, это защита от мира. Вот я и разрываюсь между собственной маской и тем, что давно живет внутри меня. Когда-нибудь границы исчезнут, и я стану совершенно другой. Вопрос только какой именно? Наверное, я боюсь этого момента, хотя с каждым днем все яснее всем своим существом ощущаю его приближение. Включается общий свет в коридоре. Шесть утра. Значит, можно подниматься и идти умываться. Скорее всего, Фува-сан появится еще до завтрака. Уверена, что медсестра сообщит врачу об окончании моего безмолвия, а тот уже опекунам. Так что стоит привести себя хоть в какой-то порядок. Да, припухлость и красноту глаз я не скрою, но сегодня мне это и не нужно. У меня другая задача. После того, как привожу себя в надлежащий вид, забираюсь в кровать и привычно подтягиваю ноги к груди, обнимаю их левой рукой. Больничная бело-серая пижама раздражает, она так похожа на мою жизнь, что хочется взять краски и… ничего не делать. Я не представляю, что можно нарисовать на этом. Кажется, что лучше будет, если сначала разрушить все до основания, и лишь после этого пытаться возвести что-то на руинах. Но я пока не готова к таким резким шагам. Поэтому молча терплю. Как я и думала, Фува-сан приходит еще до завтрака. С ней социальный работник от школы. Невысокая, каменно-спокойная женщина с холодными и острыми, как кинжалы, черными глазами. Длинные волосы убраны в идеально-строгий пучок, такая классическая классная дама. Она мне нравится, но, признаться, я опасаюсь этой женщины. Пожалуй, она способна видеть меня насквозь и это пугает. Не хотелось бы терять свою маску приличной маленькой мечтательницы перед Фувой-сан. — Кёко, как ты девочка? – обнимает меня мать Шотаро, и я выдавливаю ответную улыбку. Но в глазах стоят слезы. Ей лучше не знать, что слезы эти не из-за душевных переживаний, а из-за самих объятий. Женщина слишком сильно сдавила мою правую руку, так что я едва смогла сдержать рвущийся из груди вскрик. — Х-хорошо, — отвечаю неуверенно. Я действительно в этом не уверена. — Ты говоришь! – радостно всплескивает руками Фува-сан, а вот Сашико-сан смотрит на меня строго и, пожалуй, чересчур внимательно. От этого не по себе. Согласно киваю, хотя уже могу ответить. Небо, да я уже привыкла общаться «жестами»! Интересно, это затянется надолго или вскоре я вновь буду предпочитать слова? Ну и глупости же лезут мне в голову! Так, нужно собраться! — Кёко-чан, — голос у «гувернантки» низкий и сухой, — ты можешь рассказать нам о том, что с тобой случилось? — М-могу, — непроизвольно всхлипываю, на глаза наворачиваются слезы. Да, все-таки произошедшее меня зацепило! Плохо! — Мы слушаем тебя! – заявила социальный работник и устроилась на стуле рядом с моей кроватью. Фува-сан же грациозно присела на краешек моей кровати и взяла меня за руку. Я всегда удивлялась насколько холодные у нее руки и тонкие пальцы. Как у пианистки, хотя, насколько я знаю, хозяйка на фортепиано играть не умеет. — Эт-то, — мой голос дрожит. Я ничего не могу с этим поделать. Кажется, что тот холод вновь окутывает мое тело. Мне страшно. Я не справляюсь с охватывающей меня паникой. Слезы сами собой льются из глаз, — с-сл-лучилось, — заикаюсь, — к-когда я задержалась из-за дежурства, — голос немного выровнялся, но вот меня бьет такая дрожь, что зубы постукивают. Холодно. Почти истерично кутаюсь в одеяло. — Дальше, что было дальше?! — настойчиво требует Сашико-сан. И это правильно. Если меня сейчас пожалеют, я замолчу, расклеюсь и… сломаюсь. Строгость – это хорошо, она сдерживает и поддерживает одновременно. — М-меня, — сглатываю ком в горле, слезы так и катятся из глаз. Одного одеяла мне мало, холод добирается до тела и сквозь этот заслон, но попросить еще одно я боюсь, — толкнули, когда я спускалась, — в очередной раз сглатываю. Господи, да если бы я упала не так удачно, все могло бы кончиться прямо там!! – по лестнице. Я упала и, кажется, сломала тогда руку. — Кто это был? – строго вопрошает сотрудница школы, жадно и настойчиво глядя на меня. — Н-не з-знаю, — заикаюсь еще сильнее под тяжелым взглядом этих черных глаз. Кажется, что они режут меня на части, пытают, залезая прямо в душу. — Кёко-чан, соберись! Это важно! — Я не видела их лиц! – выкрикиваю я, понимая, что проваливаюсь в истерику. – Не видела! Только улыбки! Таки страшные улыбки абсолютного счастья на лицах. Только улыбки… — я уже не могу остановиться, говорю, кричу, раскачиваясь. Слезы льются потоком, я захлебываюсь в словах и рыданиях, путая все на свете. – Холодно… больно… страшно… так страшно… эти улыбки! Они были такими счастливыми… Холодно… — Как вы могли довести ребенка до такого состояния?! – ворвался в мою палату разгневанный врач. Мне было уже все равно. Ночной кошмар всплыл в памяти еще острее, словно это случилось только что. И эти улыбки! Небо, как же страшно! Фува-сан, Сашико-сан и врач переругиваются, но это остается для меня словно за кадром. Я вижу все, но не реагирую. Слезы и всхлипы душат меня, я не могу сдвинуться. Такое чувство, что я вновь теряю свое тело. Мне страшно, страшно и холодно. Этот бесконечный холод начинается у меня в груди и разрастается по всему телу, неся с собой бездвижность. Я хочу закричать, но губы вновь не слушаются! Я пытаюсь схватить за руку Фуву-сан, но пальцы не случаются. Я в ужасе распахиваю глаза и понимаю, что не слышу! Не слышу! Губы шевелятся, дарят друг другу злые оскалы, но я не слышу слов, которые произносят «мои посетители». Страшно. Только не снова! Не снова, прошу тебя, Небо! Я не хочу в этот ад снова! Ко мне подходит врач. В руках мужчины шприц, и я понимаю, что это, возможно, мое спасение. Я готова ринуться вперед, к нему, но не могу пошевелиться. Сил нет. Звуков нет. Голоса нет. Ничего нет! Такое чувство, что я вернулась обратно. Туда, где только мысли и я. Небо, спаси меня от этого! Укол в шею я принимаю как избавление. Вскоре надо мной смыкает свои бережные объятия тьма. В ней так хорошо и спокойно, в ней нет мыслей!