Омерзительная четверка

О случившемся Дебора Леви узнала, к сожалению, первой – когда проснулась от хлопка аппарации и, не успев нашарить под подушкой волшебную палочку, почувствовала, как ее с силой вжимают в койку. В поясницу упиралось колено, а чьи-то руки перехватили запястья, лишив шанса хоть сколько-нибудь успешное сопротивление. Деб подумала, что если кто-то из ее любовников, неосмотрительно приведенных в дом, решил устроить ей настолько оригинальное приключение – она сейчас потерпит, а потом устроит герою такую веселую жизнь, что Азкабан ему станет светлой мечтой. Деб даже успела приблизительно прикинуть краткий перечень того, что сделает с горе-воздыхателем, как только освободит хотя бы левую руку. А потом ей тихо прошипели на ухо «Не двигайся» - и Деборе показалось, что она умерла. Она наконец поняла, что за странный запах исходит от человека, увидеть которого она не могла. Пахло морем. - А говорили… - она с трудом вздохнула сквозь сжатые зубы. – Говорили, что сбежать невозможно. - Для Лорда нет ничего невозможного. Запомни. В голосе Руквуда не было эмоций – вообще. Дебора даже не была уверена, что в нем есть хоть какие-то интонации. - Слушай внимательно. – казалось, что ему приходится заставлять себя говорить – словно горло отвыкло от слов. – Осталось три минуты. Нет. Уже две. Думай. Потом придется действовать. Я не знаю, как ты будешь это делать. Он завел ей руки за спину, и, нашарив под подушкой ее волшебную палочку, неожиданно подсунул ту Деборе под живот. Она поняла, что происходит очень вовремя – и составленный недавно список боевых и травмирующих заклинаний оказался весьма к месту. Хлоп-хлоп-хлоп. Деб отстранено удивилась и подумала, что чем не повод для гордости, когда на твое убийство отправляют сразу четверых Пожирателей. Хорошую боевую репутацию заработала она себе в семидесятые… на свою голову. Даже если учесть, что они двенадцать лет не тренировались, а Дебора – даже очень тренировалась, даже если предположить, что альтруизм Руквуда простирается настолько широко, что сам он в драке участвовать не будет – все равно в одиночку против трех волшебников, некогда претендовавших на звание сильнейших ей не светило продержаться и двух минут. Есть законы больших чисел, проверенные еще в школе – пятеро второклашек довольно быстро закидывают заклинаниями выпускника. Впрочем, Деб была почти счастлива: позавчера Аарон благополучно отбыл в Хогвартс. Ну что ж – сын в относительной безопасности и последний раз она видела его довольным и улыбающимся. Неплохой финал. Теперь ей оставалось только продать себя как можно дороже, и надо было куда-то засунуть этот почти животный страх рожденный первобытным инстинктом: выжить, выжить, любой ценой, на любых условиях, просто продолжать дышать, видеть, двигаться. Иметь возможность целовать сына, обнимать любовников и смеяться, пусть даже невесело, с друзьями. Пусть даже воевать. Пусть даже валяться в Мунго. Только бы жить. Утешало одно: Деб неплохо помнила, что как только сверкнет в воздухе первое заклинание, она забудет вообще все, включая собственное имя, и останется бездумным придатком к волшебной палочке – и выучке. - Силентия. - голос, опознать который Деборе не удалось, накрыл помещение звуконепроницаемым куполом. – Что, Августус, решил напоследок развлечься со своей грязнокровной подружкой? - А мы куда-то торопимся? – все так же, без тени эмоций поинтересовался Руквуд. - Да пусть его. – еще один голос донесся от окна – видимо, его обладатель решил пока понаблюдать за действием со стороны. – Я, может, потом последую его примеру. Честное слово, за столько лет… Я бы сейчас и магглу трахнул. - Шевельнешься – и Авада покажется тебе избавлением. – эта фраза Руквуда была обращена уже к ней и Деб стиснула зубы едва ли не до хруста. Если он решит сейчас сделать то, о чем они говорят, собраться и осуществить план «продать себя подороже» будет куда труднее. В подтверждение этих домыслов Августус навалился на нее, а затем внезапно еле слышно скомандовал «Сейчас!» - и воздух вспыхнул зеленым. Расклад «четыре к одному» неожиданно поменялся на «два на два», но времени на удивление уже не было. Время застыло, и в его янтарном, недвижном пространстве Деб схватила палочку, не сломавшуюся, очевидно, только чудом, и быстро скатилась с кровати. К сожалению, вести бой под ее прикрытием не представлялось возможным – все более-менее действенные заклинания надо было выполнять стоя. И Дебора выполняла, мысленно благословляя Кингсли и все, чему он ее научил – в частности, не тратить время и силы на щиты, попросту уворачиваясь от всего, что не бьет по площадям. Бить по площадям, впрочем, идиотов не было – в пространстве ее комнаты это неизбежно привело бы примерно к тому же результату, к которому приводит использование огнемета в закрытых помещениях. У них вообще оказался неожиданно скудный репертуар: годы без привычного дерева в ладони, годы неподвижности в одиночной камере, годы, в которые все силы уходили на то, чтобы не лишиться рассудка – они давали о себе знать. Потеря навыков, потеря мобильности – все то, чего Деб себе не позволяла просто потому, что семидесятые оставили в душе вечно зудящий шрам, напоминание о том, что жизнь может перевернуться с ног на голову в одно мгновение и, драккл раздери, лучше тебе быть к этому готовой! О том, что кидает в противника она сама – Дебора даже не думала. Что-то, очевидно, боевое. Какая-то связка, въевшаяся уже на уровне спинного мозга и начинающаяся, как классический гамбит, со ступефая – всегда тратят время на ступефай и «зевают» следующий за ним простой, как два кнатта, «паровоз» из полубытовых швыряний в противника всего, что попалось под взмах палочки. Депульсо-деффендо-обскуро. Очень дешево, очень сердито. Классический вариант подразумевал необходимость «заполировать» все сверху конфринго – и Деб бы в горячке заполировала, но, по счастью, Руквуд тоже был хорошо знаком с этой последовательностью и успел ударить ее под руку, не давая завершить жест. А потом она перестала пытаться практиковать эквилибристику в условиях полутемного и загроможденного помещения и просто палила лацеро, любимым своим режущим заклинанием, куда попало. Противник, надо сказать, тоже им не пренебрегал – рукоятка палочки давно уже стала скользкой от набежавшей с предплечья крови, да и ночная рубашка в районе ребер неприятно липла к телу. Боли Дебора не чувствовала, но хорошо понимала, что это только пока. Когда все закончилось, понять она не успела – только отметила, что темные лужи, слегка поблескивающие в свете уличного фонаря, куда обширней, чем могло бы натечь с нее – особенно при условии того, что она, Дебора Леви, оставалась на ногах, а вот еще трое человек с неопознаваемыми лицами лежали смирно и понять, дышит ли кто-нибудь из них, Деб не могла. - Отвернись. – вся драка уместилась максимум в пять минут, но охрипнуть Руквуд успел. Деб стояла посреди комнаты молчаливым памятником самой себе и пыталась вспомнить, как это – шевелиться. - Отвернись! Она все-таки нашла в себе силы выполнит приказ и упереться лбом в холодный камень стены; «Авада Кедавра», произнесенное дважды, прозвучало сухо и безжизненно, практически не породив вспышек. И время сдвинулось с мертвой точки. - В кухню. И не оборачивайся. Сейчас выполнять команды было просто. Сейчас это, пожалуй, было единственным, на что Дебора была способна: теоретически талантливый боевой маг, в настоящие солдаты она совершенно не годилась, очень неплохо проявляя себя в самой схватке – и мгновенно раскисая сразу же по ее окончанию. Таких в авроры не берут – впрочем, туда в любом случае не брали недоучек. Что делал Руквуд, когда она ушла, Дебора не знала. Может быть прощался. Может быть – уродовал тела до неузнаваемости. Может собирался с силами для третьей авады, переосмыслив происходящее. Как бы то ни было, здесь и сейчас ее это совершенно не волновало – как и все прочее. Эпискеи, наложенное на саму себя, удалось посредственно, и Деб подумала, что эти шрамы свести вряд ли получится. Вышло довольно-таки забавно: сколько-то там мелких белых полосок на руках и жирный багровый «икс» на груди. Гротескная мишень – не промахнись, Пожиратель! На очищающие чары сил уже не было, так что Руквуд застал ее в весьма живописном виде. - Экскуро. Себя он в порядок привести уже успел – словно сейчас кому-то до этого действительно было дело. Деб молчала – ей, как обычно, совершенно нечего было ему сказать. Августус устало опустился на стул напротив нее и, протянув руку к полке, нашарил вечно стоящую там бутылку виски. - Я вижу, привычкам ты не изменяешь. Она кивнула и уткнулась лбом в стол – смотреть даже в свете слабенького люмоса на то, что с ним сделал Азкабан, Дебора не могла. Залегшая под глазами темнота, выбеленные виски, резко проступающие на посеревшем лице скулы; полгода заключения некогда почти превратили Ричарда Залевски в тень – Августус Руквуд же напоминал теперь тень от тени. «Я разберу эту чертову тюрячку по камешку!» - шипел Рыжий всякий раз, когда напивался. Видимо, он был прав. Пожиратели Смерти и их повелитель были истинным Злом, кристаллизованной ненавистью, сгустившейся в предмет; они заслуживали того, чтобы умереть. Но не Азкабана. Не того, что делает с человеком десятилетие в объятиях дементоров – просто потому, что подобного не заслуживает ни единое существо, способное дышать. Всякой жестокости, любой мести положен свой предел – и, похоже, Визенгамот его превысил. - Те трое… Кто они? – Деб все-таки выпрямилась и, последовав примеру своего визави, приложилась к бутылке. - Ах, прошу прощения, что не представил тебе своих друзей. – на сарказм ему эмоций все-таки хватило. – Мальсибер. Джагсон. Роули. Твои друзья смогут помочь тебе с ликвидацией последствий? Дебора вновь кивнула – ни дать, ни взять китайский болванчик. - Хорошо. – он какое-то время отсутствующим взглядом смотрел в стену, а затем неожиданно произнес. – Я не вспоминал о тебе. Думал даже, что забыл, как ты выглядишь. - Почему? – она не была уверена, что действительно хочет услышать ответ, но он ждал этого вопроса, и ожидание чувствовалось почти физически, сгущая воздух в субстанцию, дышать которой было трудно. - Потому что иначе бы это забрали. – он криво усмехнулся. – Из меня вытянули все, о чем я имел неосторожность думать. Мое детство. Мою работу. Все, что было радостью, все, что имело хоть какой-то смысл. Все, на что можно было бы опереться, за что можно было держаться – к пятому году ничего этого не стало. Это он? – Руквуд кивнул на стену, где с фотографии серьезно улыбался чему-то девятилетний Аарон. - Да. – свой голос Дебора не узнала; это был жуткий голос – под стать тому, о чем говорил Августус. – Его зовут Аарон. Тебе рассказать о нем? - Не надо. – он покачал головой. – К сожалению, о нем я тоже имел неосторожность думать – и теперь мне все равно. Понимаешь? Дебора нервно сглотнула и сцепила пальцы в замок с такой силой, что побелели костяшки. - Не понимаешь. – Руквуд вздохнул. – И хорошо. Дело в том, Деб, что для меня теперь ничего не имеет значения, и не думаю, что когда-нибудь это пройдет. - Даже Лорд? - А что – Лорд? – он через силу расхохотался. – Я, безусловно, буду предан ему до гробовой доски. – и Августус закатал рукав, демонстрируя хищный оскал метки. – Вот эта мелочь – самый надежный гарант верности. Когда-то… когда-то я хотел власти. Затем – мести, затем – свободы… Но знаешь, о чем я думал чаще всего, пока дементоры не вытянули это из меня? О том, кем мы себя считали – и что считали положенным себе по праву крови и рождения. Мы были уверены, что нам можно все, что нам принадлежит все. Я и не думал, Дебора, что однажды пожелаю чего-то – и окажется, что мне это запрещено. И что я этого не получу. – жуткий оскал вновь сменился равнодушной маской. – Драккл раздери, да я тебя даже убить не смог. - Августус… - улыбаться она даже и не пыталась, и была бы рада заплакать, но слезы, видимо, тоже закончились – где-то еще в восемьдесят первом. Дебора с трудом заставила себя подняться и преодолеть разделявшее их расстояние в полтора шага. Наверное, надо было протянуть руку и коснуться. Или еще что-нибудь сделать. Или что-то осмысленное сказать – но из всех слов осталось только короткое «Мне жаль. Мне так жаль». - А вот это ты зря. – и относилось это отнюдь не к словам. – С пониманием границ допустимого у тебя все еще хуже, чем со статусом крови. Что-то мелькнуло на самом дне глаз, и Дебора поняла, что он впервые за все это безумное время смотрит на нее хоть с каким-то выражением, но невозможно было разобрать, чего он сейчас хочет – обнять ее или задушить. Скорее всего, Руквуд и сам этого не понимал, утратив за двенадцать лет чувство рубежа, за которым заканчивается одно – и начинается другое. - Дура. – прошипел он, вцепившись в ее плечи; развернул спиной к себе, надавил на затылок, заставляя нагнуться к столу, рывком задрал подол. Дебора уперлась ладонями в столешницу, вспомнила его слова – «скажи ты хоть раз «нет» - я бы развернулся и ушел» - и поняла, что не станет проверять срок их годности. Есть вещи, о которых никто не хочет знать по-настоящему. Это было жестко – куда жестче чем то, о чем она помнила. Она дышала сквозь сжатые зубы, стараясь не сорваться на крик. Руквуд дышал сквозь сжатые зубы, стараясь не сорваться на… Видимо, просто стараясь не сорваться окончательно – и Деб, пожалуй, была ему за это благодарна. Через несколько минут он вздрогнул, разжал стиснутые на ее бедрах пальцы и хрипло выдохнул ей в плечо: - Прости. Мне тоже жаль. Тебе было больно? - Нет. – она поправила рубашку и покачала головой – врать Дебора Леви умела виртуозно. - Хорошо. – Руквуд кивнул и потер виски. – Я больше не вернусь в Азкабан. – как обычно, это звучало сухой констатацией факта. – Мы проиграем, но я туда не вернусь. Мне нечем их кормить, кроме тебя. – он поцеловал ее – не в губы, в висок, и застыл. – Войны с меня, впрочем, тоже хватит. Я неимоверно устал, Дебора. На какой-то момент ей показалось, что пол под ногами качнулся. - И что теперь, Августус? - Ты знаешь. Дебора зажмурилась – в полудетской надежде, что это все-таки сюрреалистичный кошмар и сейчас она проснется. Быть может даже в школе, за день до СОВ. Но больше не было СОВ, не было Очень Тайного Места – не было ничего, кроме мира, сдвинувшего границы до пространства ее кухни – и чужого решения. Она встала позади Руквуда, обняв одной рукой за плечи и прижавшись щекой к спине – чего двенадцать лет назад не делала никогда, а затем, сжав ладонью все еще липкую от крови рукоятку волшебной палочки, тихо выдохнула ему в затылок. - Закрой глаза. И он закрыл.