Часть 1
2 ноября 2016 г., 16:50
Осень. Первое октября 1944 года выдалось довольно тёплым. Кажется, впервые за эти года эта осень дарила им своё тепло, а не промозглый ветер, пробирающий насквозь, и не проливные дожди. Именно тепло. Почему-то казалось, что и зима будет тёплой, и небо чище. А может, и войне скоро конец. Никто, конечно, вслух подобных вопросов не задавал, но каждый верил в это и надеялся, что 559-й авиационный полк истребителей-бомбардировщиков вместе встретит победу.
Лётчику-истребителю пилоту второго класса Антону Шастуну, казалось, всё было нипочём: ни снег, ни ветер, ни ночь с грозой. Весёлый, солнечный, озорной, светлый во всех смыслах этого слова. Влюблённый в небо мальчишка и есть. Сколько ему, двадцать пять? А сколько повидал уже! Сколько видел, и смерть врагов, и смерть друзей. Озорной блеск в глазах и весёлый смех, который был слышен по всей авиабазе, всегда поднимали боевой дух собратьев по оружию.
Арсений любовался им и внутренне гордился. Ведь они были вместе с самого детства, только он старше на пять лет. Но что эти пять лет значат здесь, на войне? Ничего. Он был старше, темноволосый, голубоглазый, молчаливый, но преданный делу всем сердцем и душой.
Арсений был рядом всегда. Он, как верный Санчо Панса, следил, чтобы железная птица товарища никогда не подводила. Менял масло, перебирал двигатель, рисовал звёздочки, когда его любимый победитель возвращался из очередного боя.
Именно победитель. Именно любимый. Как же он его любил… И не как механик своего лётчика, как многим казалось.
Любил его глаза, его улыбку, любил его красивые руки, пальцы. Антон мог бы стать музыкантом, если бы не эта война. Любил его уши, они были такими смешными.
Каждый раз, провожая в полёт своего лётчика, Арсений крепко обнимал его, прижимаясь к его лбу губами, и тихо шептал: «Возвращайся, слышишь? Возвращайся живым». А затем быстро совал ему что-то в руки и отходил в сторону.
— От винта! — кричит Шастун, запрыгивая в кабину.
— Есть от винта! — раздаётся в ответ, и железная птица вместе с несколькими другими взмывает ввысь, скрываясь за облаками.
Очередное задание, очередной бой. Тянутся бесконечные часы ожидания.
А мысли там, в небе, вместе с молодым лётчиком-истребителем. Хватит ли у него горючего, не заело ли оружие? Долетит, вернётся, выживет? Осеннее солнце садится за горизонт, а Арсений стоит на лётном поле, всматриваясь в даль. Другие механики давно ушли ужинать, а ему кусок в горло не лезет, ведь Антон ещё не вернулся.
И вот где-то далеко нарастает шум двигателей. Вот уже в зареве заходящего солнца показались самолёты. Возвращаются! Сердце замерло. Один, второй, третий, четвёртый, пятый… Долетели. Как камень с души, когда видишь, как из кабины выпрыгивает молодой светловолосый парень. Улыбается своим, выхватывает глазами Арсения, улыбается ему. Измученный, уставший, но живой и с озорным блеском в глазах. Подходит ближе, слегка сжимая запястье, переворачивает его ладонь и кладёт туда бумажного журавлика.
— Спасибо, — шепчет он и уходит в штаб, увлекаемый друзьями-лётчиками. Ведь ещё нужно доложить по всей форме, умыться, поужинать. А он стоит, сжимая в руках поделку из бумаги. Он всегда даёт ему его в полёт на задание — верит, что на счастье. Верит, что убережёт.
А после ужина наступает отбой. Затихают разговоры, гаснет свет ламп. Слышится кукушка, и где-то ещё сверчок. А иногда откуда-то ветер доносит отголоски выстрелов. Где-то идёт бой, кому-то не до сна, а кому-то и вечный покой.
Они встречаются у небольшого озера в камышах. Арсений подходит ближе, притягивает лётчика за шиворот, вовлекая парня в глубокий страстный поцелуй. Антон отвечает страстно, напористо. Темноволосый механик впивается в шею, вгрызается в неё зубами. Наплевать, что останутся следы, всё закроется гимнастёркой. Он его и только его. Антон стонет от жарких поцелуев, от грубых ладоней, ласкающих его тело, дрожит от страсти и желания. Он берёт его немного грубо, и крик утопает в поцелуе. Целует, ласкает, как в последний раз. А ведь каждый раз может быть последним, а ведь завтра может и не быть.
Антон выгибается, всхлипывая от резкого толчка. А он целует, ласкает, что-то шепчет. И лётчик умирает в этих и вновь воскресает. А дальше лишь тихие стоны и шлепки голых тел слышатся в тиши, но и их уносит ветер.
Последний резкий толчок, стон блаженства всколыхнул камыши, и Антон вздрогнул.
— Птица, просто птица, — шепчет Арсений, обнимая светловолосого парня крепче и нежно целуя в губы. — Я люблю тебя.
— Не надо, — Антон закусывает губы, слегка отворачивая голову. — Арс, это больно, ты же знаешь.
— Я так хочу быть с тобой, — шепчет мужчина. — И не только ночью.
— Скоро всё закончится. Долетим до Берлина, — Антон улыбается. — Вести с полей вроде бодрят. Хотя не факт, сволота летает, вчера госпиталь разбомбили. Специально, суки, в него стреляли.
Мужчины, обнявшись, сидят на берегу. Разговаривают, тихо о чём-то спорят, целуются. А затем расходятся каждый в свою палатку, подарив друг другу прощальный поцелуй.
Следующее утро выдалось хмурым. Вести, пришедшие в штаб, не радовали. Противник наступал, и вражеские самолеты летали где-то рядом, нанося урон пехоте, и истребителей вновь подняли в небо с очередным заданием. Улетел Антон, сжимая в руке очередного бумажного журавлика.
Журавлик, как символ веры в лучшее, дарил скрытую надежду. Он крепче сжал в руке их маленький оберег. Общий. Один на двоих. Переживания Арсения, оставшегося там, на земле, буквально скользили по бумаге. Прислонив руку с зажатым в ней журавлем туда, где билось его сердце, что набатом отдавало удары его жизни, Антон прошептал:
— Всё хорошо. У нас всё будет хорошо.
День прошёл в тревоге. Выстрелы слышались всё четче, казалось, где-то рядом. И сердце каждый раз замирало. Хоть бы выжил, хоть бы вернулся. Ближе к вечеру база всколыхнулась. В небо подняли вторую группу. Что случилось, почему, где первая группа? Арсений в панике метался по лагерю в надежде хоть что-то узнать. На наших напали, завязался бой, нескольких потеряли. Радиосвязь нарушена. Чинят. Вот всё, что удалось узнать преданному механику, и от услышанного стало не по себе.
Загудели моторы. Возвращаются. Страх сжался в сердце тугим комком. Не хватает нескольких самолетов. Лётчики-истребители хмурые. Механики стоят поодаль, шепчутся. Приехал командир полка, юркий белобрысый мужчина лет сорока спортивного телосложения. Ходил между летчиками, о чём-то выспрашивал. Потом закурил.
Антон вылезает из кабины. Не улыбается, ни на кого старается не смотреть. Его самолет изрешечен пулями, но ни одна не пробила бензобак. Парень зол, как никогда прежде. Нервно закуривает, а затем бьёт рукой по обшивке самолета. — Твою мать, — рычит Шастун и обессиленно опускается в пожухлую траву.
Уже стемнело, но никто не расходится с лётного поля. Что-то обсуждают, ждут своих, ведь двое из второй группы ещё не вернулись.
Арсений боится подойти, а сердце разрывается от отчаянья. Так хочется обнять молодого лётчика, который сегодня в бою потерял друзей и сам едва уцелел. Но он не может подойти так близко, как ему хотелось. Антон устал, это видно. И всё-таки он решается.
— Антон, тебе надо отдохнуть.
Шастун поднимает на него глаза, а затем встаёт сам. В руке зажат клочок бумаги. Оберег. Зажённая сигарета и бумага встречаются, и последняя, зажигаясь, сгорает в пожирающем пламени.
— Займись самолётом, — рычит Антон, стряхивая со своей ладони пепел. — А ко мне не лезь.
Арсений отступает, хмурится, закусывая губу. А Антон, слегка пошатываясь, идёт в сторону палаток. Постепенно расходятся летчики. Арсений продолжает стоять у разбитого самолёта, вдыхая ночной воздух. Комок обиды, что душил его несколько минут назад, рассасывается, уступая место жалости и пониманию. Сегодня был нелёгкий день.
Несколько следующих покоя тоже не принесли. Храбрые воины на земле и на небе буквально выгрызали из лап противника маленькие кусочки победы. До настоящей победы было ещё далеко.
Несколько дней они не разговаривали, не считая резкого «проверь масло» или «мне кажется, что-то стучит». Обычные указания механику.
Арсений не лез, понимая, как Антону сейчас тяжело, журавликов ему не предлагал, сам прятал их под сиденье пилота, шепча каждый раз: «Только вернись».
И Антон возвращался, уставший, измотанный, но живой. Под вечер, а иногда и ночью. Арсений не спал, вглядываясь в ночное небо, прислушиваясь к звукам, который приносил ветер.
Под вечер пятого дня Арсений пришёл к небольшому озеру в камышах. Антон сидел на берегу у костра, курил, всматриваясь в стремительно сереющее небо. Где-то курлыкали журавли, видимо, ещё не все улетели.
Арсений тихо присел рядом.
— Извини меня, — Антон сплюнул. — Просто извини, ты сам всё понимаешь и, вероятно, слышал вчера, что эти грёбанные немцы своих позиций сдавать не намерены. Вчера письмо им написали, ублюдкам, — Антон на миг улыбнулся. — Вернее, нарисовали. Не знаю, что будет завтра, и будет ли завтра вообще. Я так устал, — Антон выдохнул сизый дым в серое небо и выкинул окурок в костёр.
А затем оглянулся на Арсения, и их глаза впервые за эти несколько дней встретились.
Арсений подался вперёд, страстно впиваясь в родные шершавые губы, как будто сигнал получил. А затем они впились в шею, кусая, терзая, вылизывая. Руки стремительно дарили ласку, одновременно сдирая одежду, вырывая тихие стоны и всхлипы. Антон прижимался ближе, обнимал крепче, зарываясь пальцами в короткие жёсткие волосы на затылке старшего мужчины.
— Родной мой, родной, — шептал Арсений, лаская податливое худощавое тело. Антон стонал, выгибался, прижимаясь сильнее, и этот миг хотелось остановить, навсегда запомнить или вырезать на камне. Они вдвоём, они любят, они живут.
Безумные ласки, поцелуи. Арсений берёт жадно, страстно, словно в последний раз. А может, и правда последний, никто не знает, что будет завтра…
А потом они лежат, крепко обнявшись у затухающего костра. Целуются долго, всматриваясь в друг друга, нежась в объятиях. Укрываются бушлатом и Антон шепчет:
— Хочу любить тебя.
Арсений улыбается, прикрывает глаза, когда жадные губы впиваются в его шею, а длинные пальцы скользят по груди, животу, сжимая твердеющий орган. Жар растекается по всему телу от страстных прикосновений. Эта ночь только для них. Сегодня они впервые заснули вместе и, кажется, не было в мире счастливее, чем эти двое.
А уже следующая ночь разлучила их. Арсений подорвался с лежака в тот миг, когда в небо взметнулась сигнальная ракета. По лагерю прокатилась волна беспокойства, и уже в следующую минуту в небо поднялись истребители. Маленький бумажный журавлик, который Арсений успел засунуть под обшивку кабины накануне, улетел вместе с молодым лётчиком в ночное небо.
— Только вернись, — прошептал темноволосый мужчина, обеспокоенно вглядываясь в ночное небо.
Следующее утро выдалось дождливым, группа не возвращалась. Блуждая в непонятной тревоге у штаба, Арсений выхватывал крупицы информации. Идут бои, враг подобрался совсем близко. Пехота не справляется и вызвала подмогу. Где сейчас группа истребителей, неизвестно. Связь с ними прервалась несколько часов назад.
Что сейчас творилось в душе у молчаливого механика, знал только он. Антон жив, иначе быть не может. Он вернётся, обязательно вернётся. Дождь и ветер затихали. А он всматривался в осеннее небо в надежде на лучшее.
И вдруг тишину прорезал звук пулемётной очереди. Где-то рядом, совсем близко пронёсся чужой истребитель, а затем ещё один. Немцы. Обнаружили их базу. На старт кинулась вторая группа, и вдруг откуда ни возьмись появилось ещё несколько самолетов.
— Наши, — заорал кто-то из лётчиков, и Арсений высунулся из укрытия.
Немецкие шпионы всё ещё кружили над лесом, а с северной стороны на них мчались трое их истребителей.
— Это Шастун, — заорал кто-то из рядом лежащих в укрытии, и Арсений в панике поднял глаза в небо. Самолёт Антона он узнает из тысячи других. Вернулся, вернулся, вместе с ещё несколькими другими. Где остальные, об этом думать не хотелось. Вероятно, там, где мир, тишина и покой.
Немецкие шпионы, заметив погоню, похоже, ничуть не испугались, а совсем наоборот. Нагло развернувшись, застрочили пулемётом, разрезая пополам осеннее небо. Градом посыпались ответные удары, от которых непрошеные гости с лёгкостью уворачивались. В небо поднялась подмога. Закрутилось, завертелось. И те, и другие дрались на смерть. Первый вражеский самолёт полыхнул, вызывая с земли крики «Ура!».
А затем случилось что-то невероятное. Ещё одна пулемётная очередь заставила наших кинуться врассыпную. Самолёт Антона пошёл на разворот, как вдруг полыхнуло в хвостовом отделе. Застрочил пулемёт, с разных сторон посыпались удары. Вражеский самолёт полыхнул, стремительно падая куда-то в лес.
Но не это сейчас волновало Арсения. Глаза были прикованы к небесной глади. Там Су-24 стремительно терял высоту.
— Прыгай, — прошептал Арсений.
— Прыгай! — истошно заорал темноволосый механик, выскакивая из укрытия.
Что было дальше, Арсений помнил плохо. На его глазах истребитель вписался в берег небольшого озера, и после раздался взрыв.
Самолёт догорал в камышах.
Молодой лётчик лежал в нескольких метрах с так и не раскрывшимся парашютом, а на его гимнастерке расплывалось кровавое пятно.
Как расскажут позже, противник пробил бензобак самолёта, а затем одна из пуль, пробив стекло, попала в молодого светловолосого лётчика, так любившего небо, так хотевшего мира и победы.
Это всё расскажут позже.
А пока преданный механик обнимает бесчувственное тело. Что-то шепчет, гладит спутанные волосы. Его с трудом оттаскивают от тела. Вокруг суетятся люди. Тушат пожар, куда-то докладывают, уносят тело.
Арсений плачет, впервые за столько дней он даёт волю слезам, прижимая к груди бумажного журавлика. Не уберёг, не выжил. Не вместе. Холод и пустота, и лишь зарево нового дня заставляет вытереть слезы. Наступает новый день. День, в котором их больше нет.
Ветер гуляет по широкому полю, кружа пожухлые листья в каком-то своеобразном танце.
Арсений сидит у могилы лётчика-истребителя, и по щекам его катятся слезы. Очень холодно и очень одиноко. Ветер тут же уносит их, словно не хочет видеть их на щеках темноволосого мужчины. Садится солнце, шум двигателей нарастает — это лётчики-истребители перебазируются, улетая на новое место, где так же отчаянно и смело будут бороться за свою землю. Не на жизнь, а на смерть. Летят железные птицы, а чуть ниже, над деревьями, летят журавли. Клин прекрасных птиц, похоже, последним покидает насиженные места и улетает на юг. Возможно, Антон превратился в одну из этих прекрасных птиц, ведь он так любил небо и теперь ему хорошо. Арсению хочется верить, что журавли вернутся.
— Возвращайся, слышишь, возвращайся, — в отчаянии шепчет он, прижимая к груди бумажного журавлика, и по щекам его катятся слезы.
Летят истребители. Летят журавли…
