Лотос

Любить человека, зная, что удостоишься от него только презрения, — мазохизм. Юри Кацуки всерьез волнуется за свою адекватность, потому что он, сколько себя помнил, боль никогда не любил: мог ее только перетерпеть. Кровоточащие ступни от постоянных тренировок — пожалуй, единственная боль, которую он был готов терпеть день ото дня как последствие непрекращающегося самосовершенствования; он к ней даже привык. Характер у него тоже бездушный кирпич, инертный ко всем душевным колебаниям, явно не напоминает: Кацуки умеет переживать даже за несуществующих книжных или киношных героев, потому что некоторые вещи воспринимает слишком близко к сердцу (его самого это не радует). Он, естественно, старался по возможности избегать боль и физическую, и душевную, пока как-то внезапно жизнь не показала ему средний палец на обеих руках. — Это плохо, — говорит себе Юри, а думает не иначе «Боже, да это просто невозможное дерьмо!». Потому что получить удар под дых, будучи полностью не готовым и открытым, — жутко больно.

***

Ему хреново, вообще-то, с самого начала, и Кацуки был бы рад, если б на его позорном проигрыше череда неудач закончилась. Он рыдает в мужском туалете, выплескивая скопившийся негатив, давящий тугим комком на горло; стискивает в руках телефон до белых костяшек и чувствует, как грудь царапают десятки остро наточенных кошачьих когтей. Пройдет порядочно времени, прежде чем он с сухостью в покрасневших глазах выйдет из кабинки. Он думал, что будет зацикливаться на своем проигрыше еще долгое время и что проигрывать и разочаровывать — отвратительно, и вряд ли он когда-нибудь найдет что-то такое же неприятное. Он ошибается. Дважды. Первую свою ошибку понимает тут же, как только чужой кулак прилетает ему в живот, выбивая из легких воздух. У Юри подкашиваются ноги, и он падает коленями на грязный пол, судорожно хватая ртом воздух и прислоняя руку к болящему месту, как будто это могло помочь и упрятать боль. Все его предыдущие мысли вышибает напрочь, в голове лишь единственное «больно» и желание прекратить и уменьшить эту боль как можно скорее. — Эй. В следующем году я участвую во взрослых соревнованиях. Юри, согнувшись, смотрит на леопардовый узор на кедах и замирает, когда угадывает голос. Юрий Плисецкий — победитель финала юниорского Гран-При. — Нам не нужны два Юрия. Бездари вроде тебя должны валить в профессионалы. Кацуки видит занесенную в воздухе ногу и резко дергается в сторону: удар приходится в плечо и отдает тупой болью в шею, японец только выдыхает сквозь зубы, но терпит. — Придурок, — бросает напоследок русский и уходит. Кацуки сидит на немытом полу еще несколько минут и тяжко встает. После увечий ему практически сразу тяжело двигаться, но шальная мысль стучит в голове: «зато это отвлекает от проигрыша».

***

В зеркале он видит две синеющие гематомы: одна на животе, другая — в плече. Это не критично, потому что скоро они заживут, и боль при движении можно перетерпеть. Главная проблема — укрыть свои увечья от внимательных и заботливых близких; но, Кацуки мысленно прикинул, во время его приезда в родной дом они уменьшатся. Куда больше его сейчас волнует собственная метка. Она горит, выжигает кожу, и Юри волнуется: не за себя, а за своего соулмейта, потому что откровенно не понимает, что бы могла значить такая боль. Его метка — появившийся в девятнадцать, что довольно поздно, нежно-фиолетовый лотос, без имени человека, даже без инициалов. Кацуки считает, что в этом плане ему повезло мало, потому что один рисунок только усугубляет нахождение своей родственной души. У его знакомых метки появились раньше восемнадцатилетия, и Юри им даже завидовал, только чуть-чуть. Пхичит говорил, его метка появилась в пятнадцать: маленькая красная змейка на запястье и два символа поверх нее. Таиландец всегда улыбается, когда говорит о своей метке (и соулмейте, в принципе, тоже); рисунок у него действительно необычный хотя бы потому, что чаще всего метки на коже похожи на узоры, цветы или что-то такое же красивое, но это не змеи. Пхичита же внешний вид рисунка не волнует вообще; Кацуки, как его друг и сожитель, знает, с какой любовью тот относится к своему будущему соулмейту и с какой нежностью тот может смотреть на эту змею и буквы. Пожалуй, только со своим телефоном он носится так же трепетно. Его мать получила метку немногим раньше Кацуки — в семнадцать. Сестра, например, носит украшенное осенними листьями имя мужчины на тыльной стороне ладони с четырнадцати; Юри думает, что четырнадцать — это слишком рано. Еще Юри думает, что это и бесполезно, потому что сестра так и не увидела своего соулмейта. Многие своих соулмейтов не знают, потому что на планете людей семь миллиардов и стремление их искать не особо большое: неудачных историй, противоречащих принципу «идеальных партнеров», отчего-то предостаточно. Но Кацуки верит, что его соулмейт будет тем самым, идеальным. Потому что так должно быть.

***

Его метка появлялась тяжело и болезненно. Сначала в виде простой точки, которая не хотела стираться с водой и мылом; Кацуки сперва даже не придал этому значение, просто чесал постоянно то место до покраснения кожи. Может быть, если бы он не был так поглощен тренировками в Детройте, уделил бы этому больше внимания. Через два дня точка на его запястье разрастается, и от нее отходят пока что едва заметные лепестки, чей контур имеет фиолетовый цвет. Юри понимает, что это будет растение, но он пока не знает, какое. Метка заметно жжется, но больше не чешется. Наверное, это хорошо. Пхичит обворожительно улыбается, когда случайно замечает рисунок на руке своего соседа по комнате; в то время Кацуки носит длинный рукав и тщательно от всех рисунок скрывает. Он смотрит на него своим располагающим взглядом и методично размахивает ногой, сидя на кровати. Ждет, когда Юри ему расскажет, но тому рассказать-то и нечего. Японец краснеет, сам не зная, почему, и поспешно надевает футболку, хотя она запястье уже не закроет. Он считает, что метка — нечто интимное, и не хочет ее показывать всем подряд. (Но Пхичиту, пожалуй, можно, парень ему доверяет.) — Я сделаю вид, что ничего не видел, но когда она появится полностью, жду занимательную историю, — докладывает таиландец и отворачивается, перехватывая с полки свой мобильный телефон. Он любит зависать в социальных сетях. «Он просто любит свой телефон», — хочется пошутить Кацуки, но он прикусывает кончик языка и сдерживается. Юри благодарен за то, что у него есть такой понимающий друг. Пять дней понадобилось для того, чтобы лотос «распустился» и заиграл нежно-фиолетовым цветом. Последние два дня, когда цвет становился насыщеннее, а контуры четче, Юри чуть ли не выл от боли. Ему пришлось пропустить пару тренировок против своего желания; все это время он просто отлеживался на кровати и запивал водой обезболивающие. «Он красивый», — думает Кацуки, разглядывая себя в запотевшем зеркале в ванной. Водит пальцами ненавязчиво по рисунку. Боль уже прекратилась, метка проявила себя во всей красе. Имени еще нет, Юри даже не знает, проявится оно полностью или покажет себя в виде инициалов, но все-таки надеется на первый вариант: так будет проще найти свою половинку. У него перед глазами масса примеров одиноких, лишенных любви людей, которые все еще надеются встретить своего соулмейта. Кацуки понимает, что шансы малы, а счастье можно запросто построить с любым нравящимся тебе человеком, но остерегается, как бы с появлением метки его мнение не изменилось. «Поэтому полное имя, пожалуйста, полное имя», — просит он. …Но в конечном итоге остается один рисунок.

***

Сейчас же он даже за этот рисунок переживает, боится, что тот сотрется с его запястья: это значит, что твой соулмейт погиб. Гораздо хуже, когда, например, метка блекнет постепенно (и чаще всего пропадает в конечном итоге) — тяжелая смертельная болезнь.

***

Но с меткой все в порядке через день, неделю и несколько недель. С ней, — да и с Юри Кацуки тоже, что логично, — все в порядке ровно до того момента, пока он не встречает Плисецкого вновь. Пока не видит разгорающуюся ненависть в его глазах, сдвинутые к переносице брови и искривленные в улыбке-оскале губы. Юри даже вскрикивает от того, как резко колет запястье, а потом одна боль заменяется другой. Одна единственная подсечка — он на полу, второй раз всего лишь, а ему уже надоело вытирать собой пыль. Он пытается встать, когда подошва ботинок гвоздит его к полу снова. Песчинки пыли и песка попадают Кацуки на губы и рот, он пытается сплюнуть, но получается откровенно плохо. Чужая нога давит на щеку, скула начинает ныть от приложенной силы. Японец перехватывает щиколотку русского, на удивление тонкую и аккуратную, сдавливает ее пальцами и пытается сдвинуть. — Это все твоя вина, — досадливо рычит «Русская фея» и трет ботинком лицо Кацуки так, словно он — непотушенный бычок на сырой земле. Японец осознает: он говорит про прибытие Виктора, но внутри ворочается комок сомнений — для одного смысла эта фраза имеет многовато оттенков. Давление на лицо прекращается. Юри замечает, что Юрий Плисецкий тяжело дышит и давит в себе необоснованную ненависть: его мимика выдает его с потрохами. Он отворачивается даже поспешно и практически убегает от японца. «Вот ублюдок», — лежит на языке Кацуки, но вслух он этого не произносит: не так воспитан был. Когда один источник боли угасает, тупое нытье в руке заметно особенно сильно. Неужели ее причина — Юрий Плисецкий?

***

Лицемер. Это то точное слово, которого достаточно Юри для того, чтобы описать Плисецкого целиком и полностью. Нет, конечно, он заслуживает словца покрепче и похуже, но Кацуки, опять же, не так воспитан. Плисецкий хамло и быдло, орет постоянно и огрызается; Кацуки совершенно не хочется делать скидку на его подростковый возраст и гормоны, потому что Юрий этого не заслуживает. Он не трогает его, не считая привычных оскорблений о весе, характере и привычках, несколько дней подряд. «Это все потому, что Виктор рядом», — Кацуки это знает. Кацуки Юри думает, что это просто какая-то случайность и он ошибся, ибо метка перестает болеть при присутствии Плисецкого, даже когда тот рычит на него и смотрит уничтожающе, губы попеременно кусает до заживших корочек. Юри все ждет, пока из его уст вылетит что-то в духе «Щ-щ-щенок!», потому что вид у этого подростка не иначе такой, будто всю жизнь он хочет это сказать.

***

Он говорит, но позже, и, Кацуки даже немножко разочарован несбывшимися ожиданиями, не «щенок». Они стоят под водопадом, мощные потоки воды валятся на плечи тяжелым грузом. Юрий прямо сейчас похож на искупавшегося продрогшего котенка. Плисецкий в принципе похож на дикого представителя семейства кошачьих: когда один раз ты ласков и трешься о чью-то ладонь, чтобы получить лакомство, а в следующий отгрызаешь хозяину пальцы и даже не жалеешь об этом. Кацуки считал его лицемером некорректно (может быть, даже неправильно). Его жестокость по отношению к японскому фигуристу, подавляемая в присутствие других людей, наверное, все же не лицемерие, ибо снова и снова он дает понять, что терпеть «свинюшку» не может. Как ни крути, сейчас теория о дикой кошке нравится Кацуки больше. Плисецкий иррационален и вспыльчив, Юри не может предугадать его действий и потому мысленно готов ко всему. — Знаешь что, хрюшка? — сквозь дрожь подзывает Юрий. У него зуб на зуб не попадает, но тот все равно пытается придать голосу командный тон. Кацуки лениво открывает глаза и переводит взгляд в его сторону. Блондинистые волосы намокли и стали напоминать русый оттенок; сквозь прилипшую к телу одежду просвечивается бледная кожа и напряженные от холода соски; Кацуки одергивает себя, как только невольно обращает внимание на эту деталь. — Ты меня раздражаешь. — Впрочем, ничего нового, — бормочет Юри. — Или ты ударить меня собрался, Виктора же рядом нет. Юрий бьет его пяткой в голень и почти рычит: — Да не в этом дело! — Да ну, — усмехается Юри. — Я сам себе по ноге заехал, да. — Я не хочу тебя бить, — гнет свою линию русский, и Кацуки почти смешно от его вранья. — Но ты… вынуждаешь. Ты бесишь просто по определению. Портишь мое хорошее настроение. Виктора забрал, хотя старый хрен тоже хорош. Ты плакса, свин, Кацудон… Блин, я не могу это объяснить. Я когда тебя вижу, у меня сразу все тело чешется, как двинуть тебе хочется. Понял? — Прости, Юрио, не понял. Плисецкий даже страдальчески выдыхает, как будто Юри Кацуки хоть в какой-то его проблеме виноват. — Просто… держись от меня подальше. — Не получится, — честно отвечает японец. Только спустя несколько дней он поймет, насколько опрометчиво принял решение.

***

Кацуки уже даже не просит остановиться: хрипит через раз, бесполезно и слабо закрывая лицо руками. Глотает кровь с железным привкусом и задыхается, потому что жидкость стекает обратно в нос, а через горло дышать затруднительно. — Какого хрена, — рычит Плисецкий, и следующий его удар опрометчиво приходится в пол, отдаваясь саднящей болью в костяшках и содранной коже. — Хватит, — умоляет Юри, сплевывая слюну вперемешку с кровью. — Какого хрена он так на тебя смотрит, урод?! Плисецкого трясет от неконтролируемого гнева. И внутренне, и физически: иначе бы он не зажимал тупого япошку между своим телом и полом раздевалки и не разбивал ему нос, не чувствуя облегчения ни от одного удара. — Почему? Почему?! — русский сжимает ворот чужой футболки, комкая руками. — Как же ты меня… бесишь, — шипит. Оставляет чужую одежду в покое после долгих секунд размышления, слезает с ног Кацуки и дышит глубоко через нос, пытаясь успокоиться. — Оставь Виктора в покое. Не лезь к нему. Сквозь гудящую голову и сумбурность мыслей Кацуки понимает, что Плисецкий уходит из раздевалки, потому что становится непривычно тихо и уши не улавливают чужое тяжелое дыхание. — И да. Узнаю, что ты сливаешь ему про меня — прикончу, — мрачно бросает подросток и грохает дверью со всей своей дури. Первым делом Кацуки перекатывается на колени и откашливается, прочищая дыхательные пути. Кровь тугим потоком стекает из носа по губам, и Юри почти тошнит от ее запаха. От Плисецкого тоже тошнит и от самого себя в первую очередь, потому что Кацуки — слабак, а Юрий — моральный урод. Чудесная комбинация для пары садист-жертва. Кацуки так противно, что он даже заплакать от собственного бессилия рад бы, да не может; сердце разрывает от жалости к самому себе. Юрий Плисецкий ревнует Виктора до желания забить кого-нибудь до смерти, так? Кацуки подползает неловко к ближайшей раковине и включает ледяную воду за неимением теплой. Подставляет ладонь под струи. Плисецкий болен. Неадекватный подросток, который чувства толком выразить не умеет ничем, окромя агрессии. Кацуки здесь ведь не виноват; и осознание собственной невиновности почти пробивает на слезы. Юри смывает онемевшей от холода рукой кровь с губ и лица, ополаскивает рот и сплевывает бледно-красную воду. Кацуки в поведении Виктора не виноват точно. Никифоров — он сам по себе такой: несерьезный с виду. Намеки его очень странные и смущающие, касания двусмысленные, но разве Юри имеет право их запретить? Виктор — его тренер, Виктор — просто человек, в конце концов, пускай делает что хочет, пока не заходит за край. Невольно Кацуки повторяет вопрос «Русского хулигана»: почему? Почему он? Почему к Виктору? Зачем?.. Кацуки глядит на себя в запыленное зеркало над раковиной; вытирает ладонью пыль на поверхности стекла. На него смотрит он привычный, только пока что с одними ссадинами на лице, гематомы проявят себя чуть позже. В целом, вид не очень презентабельный, но терпимый. Терпимый. Черт подери, терпимый. Кацуки называет бесчеловечное отношение к себе терпимым; а ему-то казалось, что насилие он никогда не приемлет. Ему казалось, он непременно от него избавится и уладит ситуацию, а в конечном итоге зубы плотнее стискивает и терпит. Даже здесь — слабак с мировоззрением «Привык к боли в ногах — привыкнешь и к этой». Что-то в глубине души ворочается колючим комком отторжения, но у Юри вряд ли хватит сил сжать руки в кулаки, поднять голову и послать всех к черту. В носу свербит еще сильнее, а слезы все не текут. Сейчас Кацуки настолько разбит, что был бы даже рад выбросить напряжение таким слабым, как и он сам, образом. Японец смывает затекшую под подбородок кровь, оглядывает себя в зеркало со всех сторон и замечает не смытое пятно на руке. Закатывает рукав и подставляет запястье воде, что сейчас кажется не теплее горных речек. Зеркало все еще отражает побитого мальчика с покрасневшими глазами. Юри привычным жестом проводит пальцами по метке, с помощью тактильных ощущений пытаясь убедиться, что с ней все в порядке. С ней не в порядке. С Кацуки тоже; то есть, еще больше прежнего станет. Японец бросает взгляд на залитое кровью запястье. Это не кровь на руку попала, это метка. Кровоточит. У Юри сердце вольной птицей в клетке заходится и по ребрам стучит, когда он чувствует сквозь теплую кровь какие-то раны на рисунке, что как будто ножом высечены; они перечеркивают лотос бегло, как будто пытаются стереть. Ему приходится снова смывать той же водой льющуюся кровь; Кацуки трусливо закрывает глаза, пока запястье промывается, повторяя из раза в раз: «хоть бы все было в порядке». А потом медленно открывает веки. Он четко видит картинку только первые несколько секунд, а потом она расплывается перед глазами, двоится и подрагивает, как вид морского дна под толщей воды. Юри не сразу понимает, что плачет; окропляет горячими слезами раковину и собственную руку; вопреки своим ожиданиям не чувствует никакого душевного облегчения, а только волнообразно накатывающую боль. Поверх красивого лотоса, прорывая кожу, выступило имя. Полное, а не инициалы, прямо как Кацуки когда-то хотел. Сейчас он был готов отдать все за то, чтобы метка осталась лишь рисунком. Потому что имя на запястье гласит: Юрий Плисецкий.

***

— Юри, ты можешь мне доверять, — ласково просит Виктор и втирает теплыми пальцами заживляющую мазь в ссадины на лице. Никифоров едва касается синяка, потому что не хочет делать больно. Виктор его ценит, Кацуки замечает это и безумно благодарен мужчине. Виктору, конечно, можно довериться: и как своему тренеру, и как человеку; с единственным, пожалуй, пунктом, что лучше тщательно следить, как бы он не ляпнул лишнего, перепив. Но прости, Виктор, Юри доверится тебе в чем угодно, только не в этом… дерьме. — Я не хочу. — Твое право, — мужчина немного разочарован, это слышно в интонациях его голоса. — Просто знай: если что, я всегда рядом. — Спасибо, Виктор, — Кацуки тепло улыбается и мягко поглаживает чужую руку. — Но давай сменим тему, — по факту Кацуки тему не переводит, только направляет ее в нужное русло. — Если тебе несложно, расскажи, каково жить без соулмейта? У Никифорова соулмейта нет и никогда не будет: именно так Юри от него услышал. Русский относится к тому редчайшему типу людей, у которого так называемой природной половинки нет. — Тебя так волнует эта тема, — Никифоров грустно улыбается, и Юри начинает жалеть о своем поступке: возможно, он делает своему тренеру больно, заставляя вспоминать о его особенности. — Почему? — М… Не знаю. Наверное, потому что я глупый и наивный. На лице Виктора только уголок губ подрагивает, а глаза — холоднее моря. — …Раньше ты говорил, что просто хочешь быть счастливым. Верно. «Я бы сказал так до сегодняшнего дня». — Чуть-чуть поумнел, — бормочет Юри и неосознанно запястье с меткой подальше от Виктора отодвигает, хотя сразу же, как зашел домой, нашел тугой напульсник и надел на руку поверх бинтов (метка все еще чуть кровила). — Или во что-то влип, — проницательно говорит Никифоров, но все еще не настаивает на объяснениях. — Мне хорошо живется без соулмейта, просто отлично. Лучше, чем многим другим, лучше даже, чем тем, кто соулмейтов имеют. Я всегда свободен. Метка не связывает меня с человеком, как канат. Я не буду корчиться от боли, если соулмейт, которого я уже знаю, находится далеко от меня и все еще не влюблен. И не считываю все эмоции подряд другого человека в некоторых случаях. Вообще в принципе независим. Я бы даже сказал, что у меня есть право выбора. А у вас — нет. Вас любить обязывает природа. Но кто сказал, что она не ошибается? Виктор закрывает заживляющую мазь и кладет обратно в аптечку, выжидая, что ему ответит Кацуки. Юри удивлен немного, потому что его тренер редко бывает серьезным; но когда это случается, беспощадно рубит правду-матку, иногда — болезненно. — Мне кажется, природа ошибаться не может, — бормочет японец. Он так думает? Он так думал? Никифоров равнодушно пожимает плечами. — Этого мы знать не можем. Но после возвращает себя привычно оптимистичный вид, растрепывает платиновые волосы руками и привычно просится: — Юри, можно мы будем спать вместе?..

***

Виктор в свои моменты серьезности бывает жестоко прав. После появления имени на запястье, что не чернилами выписано, а шрамами, Кацуки чувствует переворот в своей душе почти физически, замечает за собой несвойственные ему эмоции и мысли. Если думать головой, это просто отвратительно, возмутительно и неправильно, только разум с сердцем теперь значительно разнятся во мнениях. Юри понимает, что не испытывает к Плисецкому ненависти. Юри понимает, что он Плисецкого немножко любит. Хотя должен, черт возьми, обязан его ненавидеть. Более того, утешает себя тем, что Плисецкий только со стороны такой колючий и грубый, что просто пока что не знает: его вторая половинка — не Виктор, которого он так ревнует (как человека или как талантливого фигуриста?), а он, Кацуки Юри. Но когда подросток поймет и прозреет, все, наверное, изменится. Так ведь, да?

***

Не так. Дважды не так, трижды не так, десять раз не так. Юрий Плисецкий почти что болен. Кацуки Юри — тоже. Первый — иррациональной ненавистью, второй — такой же иррациональной любовью. «Русский хулиган» сдерживает себя из последнего, огрызается привычно хлестко, но чаще, обращается к Кацуки при каждой удобной возможности. И хотя умом Кацуки понимает: «конченый», что-то вроде сердца, если бы оно могло выдавать чувства, а не играть роль простого насоса, шепчет: «ему просто нужно больше твоего внимания», «он просто не знает, как получить его». Юри больше не носит коротких безрукавок, только длинные водолазки и рубашки, старательно перетягивает запястье тугим браслетом. Пока никто ничего не заподозрил. Никому, собственно, и не интересно, окромя, разве что, его личного тренера: но тот по-странному любопытен в принципе. Виктора, к слову говоря, заботят отношения Плисецкого к Кацуки очень сильно; в последнее время это особенно заметно. Он корит подростка, когда его слова становятся слишком жесткими, хмурится, глядя на их взаимодействие; а однажды сказал: «Юри, тебе не надоело это терпеть?», и Кацуки как обухом по голове бьет. Не надоело, Виктор, хотя раньше он бы сломался. У Юри тревожной ноткой трепещет мысль, что он потихоньку становится мазохистом, но только тот старательно глушит ее веянием сердца. Он уверяет тренера, что тому не стоит беспокоиться, все уладится. Кацуки думает, что все уже постепенно налаживается. Относительно. Юрий не переходит черту словесных издевательств и откровенного насилия, к Никифорову больше не цепляется так крепко и не хочет увести его в Россию, несколько раз в день напоминая об этом; метка на руке Юри раз за разом объясняет причину поступков Плисецкого, и Кацуки не хочется ей противоречить. «Русская фея» всего-навсего слишком мал, когда-нибудь он получит свой лотос на запястье и причитающиеся каждой половинке возможности. Кацуки думает, что тогда все наладится.

***

Кацуки так только думал. Однажды Виктор быстренько сваливает с тренировки раньше времени в какую-то подозрительную забегаловку, в которой, как он говорит, очень вкусно кормят. Юри совершенно не возражает, потому что Никифоров однозначно имеет на это право. Лучше бы дважды подумал, прежде чем кивать головой, чтобы после не оставаться один на один с Плисецким. Он понимает это только после того, как его грубо прижимают к стене в раздевалке, затыкая рот мозолистой ладонью. Плисецкий плотно прижимается щека к щеке и гневно шепчет на ухо: — Ты достал, — грубо раздвигает ноги коленом. — Провоцируешь, ублюдок! И болезненно хватается за упругое бедро, закидывает ногу на свое бедро и притискивается к нему плотнее. От Плисецкого пахнет потом и совсем немного шампунем, Кацуки утыкается носом в его шелковистые и тщательно расчесанные волосы, когда мальчишка тяжело и опасно дышит ему в шею. Раньше природного страха неправильность всей ситуации выдает метка, стрельнув болезненный импульс выше по руке к локтевому суставу. Примерно в этот момент «Русская фея» вгрызается в нежное местечко шеи, и Юри вскрикивает от двойной, перемешавшейся между собой боли. Юрий ничуть не играется, стискивает челюсти так, будто бы хочет сожрать вместе с костями; не прокусывает до крови, но до длительного синяка уж точно. Японец пинает его свободной от метки рукой, потому что вторую поднять попросту не может; вертится, крутится под чужим телом, за что получает удар под дых. Плисецкий валит его на пол, падение сопровождается слабой болью в отбитом копчике. Русский сам не свой: глаза совершенно дикие, взгляд тупой и бессмысленный, но с ярко выраженным желанием уничтожить соперника. Кацуки страшно. Метка на этот раз подводит неописуемо, не успокаивает болящее сознание привычным «на самом деле он не такой», «он исправится», «это своеобразное выражение чувств», а просто болит постоянно. Так болит, что даже душевную боль — и ту глушит. Юрий болтает что-то на своем колючем языке и судорожно, неаккуратно сдергивает с Кацуки и ветровку, и майку. — Надоел… Крутишься… Вертишься… Специально… Бесит. Только и различает японец обрывочные фразы на своем языке, пытаясь перехватить шустрые юношеские запястья, и только дышит загнанно, как жертва, ни слова не произносит, ибо на них не хватает сил. Он пытается пнуть блондина ногой в живот, но Юрий, кажется, имеет больше опыта в драках и легко перехватывает удар, стискивает голень, скользит ладонью под колено и с неожиданной для подростка силой переворачивает Кацуки на живот. Юри упирается руками перед собой, чтобы оттолкнуться от скользкого пола, отползти, как это позволит горящая рука, но его дергают за бедра к себе, заставляет прижиматься ягодицами к паху. На Кацуки разом нахлынывает ужас, когда он чувствует чужое возбуждение через ткань штанов. Поехавший. Плисецкий, ты поехавший. Конченый. — Отпусти! Кацуки не знает, говорит это или слабо выстанывает, стук собственного сердца перекрывает голос; но ему все равно кажется, даже если бы он закричал: его бы не услышали. Он бы его не услышал. Плисецкий лишь бесцеремонно сдергивает с него спортивные штаны и царапает как кошка обнаженную спину, с особенным удовольствием наблюдая за появляющимися красными полосами. Кацуки черпает рукой по полу вперед, все так же безнадежно, как будто смог бы сбежать, и на плитке остается смазанный кровяной подтек. Метка вновь кровоточит. Заливает гемоглобином предплечье до середины и часть пола, а Кацуки лишь мешает ее с пылью и грязью своими движениями. Иронично, а сейчас с пылью и грязью мешают его самого. Он срывает голос, когда Плисецкий без подготовки входит в его тело, безостановочно плачет, потому что больно-больно-больно; больно везде: и телу в разных местах, и в душе, одно другого время от времени пересиливает. Кацуки просит, даже несколько раз умоляет остановиться и всегда безответно. Его тошнит, по-настоящему тошнит, но не вырывает, а еще косвенно тошнит от бешеных фрикций и от дергающейся картины залитой кровью метки, на которой он на удивление все еще может разглядеть: Юрий Плисецкий.

***

У него не прекращает болеть рука, в голове гудит рой пчел, и сухие, как огненные ветры в пустыне, глаза, из которых за один раз вытекла месячная или даже больше доза слез. Еще сильнее у него болят не сводящиеся вместе ноги, а омерзительное ощущение растянутости там выводит из себя безостановочно. Странно, что не болит душа. Сейчас Кацуки один, действительно один, хотя за несколькими комнатами мирно спят ничего не подозревающие родители и сестра, а через пару улиц отдыхает любитель ночных прогулок, которому Юри даже сейчас прощает его отсутствие. Наверное, потому что за столько времени этот человек стал близок и как-то дорог, или потому, что Юри просто чувствует себя обязанным своему тренеру. В принципе, сейчас плевать. Над сложными взаимоотношениями он подумает позже, когда нож прекратит периодически легко касаться острием запястья из-за напавшего тремора рук. Это сложно. Было бы проще садануть лезвием по венам и тихо сдохнуть, но Кацуки уверяет себя, что еще не настолько слабак и что терпел предостаточно; что сейчас стиснет зубы и встанет с колен (даже с ногами не сводящимися и трясущимися коленями). Вперемешку с другими эпицентрами ноющей боли это всего лишь неприятно: почти вслепую из-за выступившей крови сдирать кухонным ножом кожу с запястья. Вместе с нежными лепестками лотоса и именем человека, который должен был быть идеальным... Так ведь идиот Кацуки когда-то мечтал? ...И которого сердце так болезненно пытается любить. Любить — оно-то, конечно, здорово. Только Юри мазохистом быть не очень-то хочет.