Лотос

— Все будет хорошо. Именно так говорит Виктор, с любопытством глядя через плечо Кацуки. Никифоров часть слов из японских новостей не понимает, но общий смысл примерно осознает, спасибо широкоформатным фотографиям, и остальные фразы интуитивно додумывает. Кацуки кусает внутреннюю сторону щеки и борется со своими эмоциями, но руки все равно мелко дрожат и буквы новостной статьи пляшут. Виктор ненавязчиво кладет руки на плечи Юри и утыкается лбом ему в спину. — Ты не переживай, — говорит. — Все будет в порядке, когда-нибудь мы с ним встретимся. — Все будет в порядке, если мы с ним не встретимся никогда, — опрометчиво бросает Юри и только потом язык прикусывает. Виктор гладит плечи, как заботливая мать, и откуда-то снизу спрашивает: — Мне не позволено знать, что между вами произошло? — Да, Виктор. Пока не позволено. Юрий Плисецкий слинял. Прямо вот так: не уехал, не ушел, — слинял, удрал от Кацуки и, главное, от ответственности. Его сначала не могли целый день найти, если быть точным, его не мог найти Виктор, звонил ему на сотовый каждый час и даже перепугался, но через десяток часов Плисецкий соизволил отправить короткую СМС: «Уезжаю в Россию». А после в своей родной манере добавил: «На следующих соревнованиях я твою свинку уничтожу». Кацуки скрипит зубами, когда Виктор переводит ему этот текст, потому что ну реально, Плисецкий, не скучно делать это дважды? Дважды плевать в душу одному и тому же человеку? Виктор кладет ладонь поверх руки Кацуки, когда ему начинает казаться, что он слишком долго смотрит в одну точку и о чем-то сосредоточенно думает. Юри вздрагивает и руку резко отдергивает, потому что именно на правой у него метка. Была. Заменилась десятками будущих незаживающих шрамов, а пока что представляет собой обнаженное красно-розовое мясо, плотно окутанное испачканными кровью бинтами; и все уродство скрыто под широкой красивой ленточкой, которая иногда заменяется напульсником. Припорошенное воспоминаниями, которым только придется обратить в пыль. По сути, они самостоятельно станут серым мусором, периодически поднимающимся в воздух, но через большой промежуток времени. Никифорова это движение даже оскорбляет, он неловко разминает сустав руки, будто бы изначально пытался именно это сделать, а не до Юри дотронуться, и нехотя предлагает, потому что сам утомлен и рад бы только покушать и расслабиться: — Может, еще позднюю тренировку? У Кацуки взгляд тут же оживает и зажигается радостными огоньками, Никифоров замечает это и берет на заметку, что вывести Кацуки из плачевного состояния может только то, что он любит крепко и давно: фигурное катание. Виктор засовывает собственную усталость куда подальше и с нарочитым воодушевлением встает на ноги, еле поспевая за японцем. Он не понимает, что между Плисецким и Кацуки произошло: они оба противоположны Виктору в открытости, от них мало что узнаешь, за ними мало что заметишь; либо Виктор просто не привык уделять чему-то большое внимание. Сейчас он обещает себе следить за Кацуки Юри как можно внимательнее, хотя бы потому что является его тренером, и по возможности стать чем-то сродни фигурному катанию в данной момент: помощью и поддержкой. Видеть разбитого Юри откровенно жалко.

***

Виктор на радостях прыгает на Кацуки со спины, закидывает руки на плечи и по-домашнему трется щекой о каштановые волосы. Он рад и счастлив: погода за бортом довольно приятная, а часами назад он прикупил себе вещь (безделицу, по сути), которую давно искал. А потом получает кулаком в челюсть, что тут же начинает неприятно ныть от удара. Он удивлен, но судя по округлившимся в ужасе глазам Юри, гораздо меньше японца: тот сам от себя такой выходки не ожидал. — Виктор, — досадливо выстанывает он, брови изгибает дугами и в целом выглядит как провинившийся домашний пес, который не специально продрал хозяевам диван острыми когтями. По крайней мере, это напоминает ему выходки Маккачина и последующие умилительные мордашки, лишь бы его не наказали. — Виктор, — повторяет он и цепляется в его предплечье двумя руками. Глаза у Юри влажные, выступившие слезы обволакивают шоколадную радужку и делают ее более выразительной. Кацуки напуган, это видно в его мимике, прерывистом дыхании и болезненой хватке. Виктор молчит, обводит взглядом японца с ног до головы и усиленно пытается анализировать ситуацию: он не слаб в социализации и отношениях с людьми, далеко не слаб, ему нужно только время и несколько фактов, чтобы все понять. Для Виктора это как пазлы, разбросанные по всей комнате на разные расстояния детали и отсутствие конечной картинки, по которой можно сверить нахождение того или иного элемента. Никифоров собирает их кропотливо и волей случая, складывает бережно найденные элементы и пытается по виду маленького клочка спрогнозировать всю картинку. Чаще всего это не получается, но оно и логично. С японцем это довольно сложно в силу его характера, пазл по имени Кацуки Юри помимо хаотичного расположения деталей имеет в комнате кромешную темноту и несколько тусклых ламп, которые зажигаются только по желанию хозяина. Разгадывать Кацуки сложно, — Виктор даже упустил из виду случай, который принес японцу несколько едва заметных синяков на теле и полностью подавленное настроение, — но интересно. Иногда страшно. Как, например, сейчас. Виктор трепетно и надолго запоминает «Юри боится резких прикосновений», чтобы придумать этому факту десятки причин, одна другой не легче, нагнать самостоятельно мрачных мыслей и тут же пытаться их выветрить. «Хватит думать, — приказывает он себе мысленно. — Что бы оно ни было, тебе нужно всего лишь поддержать его, а не нагонять панику». — Это было неожиданно, — Виктор усиленно и ненатурально тянет широкую улыбку, всем своим видом пытаясь показать, что все в порядке. — Где я успел оплошать? Юри бормочет что-то неразборчивое для иностранца, потому что слишком быстро, но Никифоров интуитивно догадывается, что это попытка сказать, что Виктор тут не при чем. Он хоть и понимает это, но все равно заключает чужие похолодевшие ладони в свои, согревая пальцы, и почти мурлычет: — Чем я могу загладить свою вину? Юри замирает ненадолго, а после отчетливо произносит: — Здесь только моя вина. Прошу прощения. Делает шаг вперед, становясь тесно-тесно, и Виктор с запозданием понимает, что его крепко обнимают за плечи и дышат куда-то между шеей и плечом, потираясь о мягкий шарф. Он даже не успевает обнять в ответ, потому что удивлен и обрадован таким действием настолько, что может только дышать через раз, когда Кацуки легко касается линии челюсти, в которую пришелся удар. ― Сегодня я приготовлю твое любимое блюдо, только попроси, ― говорит он, отстраняясь. ― Еще раз извини. Я действительно не хотел. Я… Ох, черт, — он нервно поправляет пальто Виктора, стряхивая несуществующие пылинки, — я веду себя так неправильно.

***

После того случая ситуация начинает налаживаться, Юри перестает относиться ко всем предвзято, как напуганный и загнанный в угол кролик перед хищником, который вот-вот сделает прыжок вперед. Он больше не вздрагивает от прикосновений, а еще безошибочно определяет людей по мягкости кожи и рельефу руки (кажется, научился это делать с недавних пор). Никифоров однажды решил по-глупому пошутить, просто потому что на него вдруг нахлынул порыв инфантильной сентиментальности, и накрыл глаза японца ладонями, по возможности изменил голос, спросив: ― Угадай, кто. Виктор совсем не ожидал услышать, что у него костяшки указательных пальцев на обеих руках непропорциональны другим, а еще при сгибании рука получается «костлявой». ― Ну, если тебе не нравится, ― задумчиво говорит Кацуки, когда Виктор дуется на такое сравнение, ― я могу называть их «рельефными». Это слово ты наверняка же любишь? И смеется, наверное, предлагая ассоциацию с накаченным телом и желаниями фанаток. Виктор смотрит на его улыбку и понимает, что не справься Юри самостоятельно со своими эмоциями, он тоже нырнул бы с головой в море чужого недоверия и взаимной душевной боли, потому что за несколько дней депрессивного настроения японца так и не смог выбить из него улыбки. Никифорову за себя стыдно. Стыдно за неспособность поддержать дорогого человека и стыдно за то, что он так зависим от его положительных эмоций. ― Я так рад, что ты в порядке, ― делится он и ненавязчиво обнимает японца за плечи. ― Я не в порядке, Виктор, ― отвечает, а в словах скользит горечь. ― Но я пытаюсь. Хотя бы делать вид. Никифоров щелкает его по носу, получая ответный недовольный фырк из-за такого фривольного обращения, но Виктор не позволяет ему развить недовольство и дурашливо треплет по волосам. Нечаянно задевает очки. ― У тебя все еще есть я, ― мягко напоминает. ― Правда? ― Правда. И сейчас я заставляю тебя вернуться на лед, потому что последние несколько дней ты совсем обленился. Виктор не говорит «ты потерял смысл кататься», хотя оно гораздо правдивее и логичней.

***

Они не затрагивают тему о Юрии вообще, и Никифоров тактично не переписывается с Плисецким, хотя давным-давно мог бы связаться с ним без ведома Кацуки, что даже русский язык понять не сможет, и спросить, какого, собственно, хрена между ними произошло. Но молчит, потому то в этом он сам виноват частично: взял на попечительство двух учеников и не уследил за обоими. Хорош наставник, чего тут скрывать. Плисецкий объявляется сам. Оживает во всех соцсетях и светит новой рубашкой с изображением тигра, а Виктору приходит не особенно емкое сообщение: «Я в порядке. Сорри, что так внезапно улетел, мне очень нужно было». Никифоров бросает беглый взгляд на пытающегося сделать прыжок Юри, но тот слишком поглощен фигурным катанием, чтобы что-то замечать. Он не стал наезжать на Юрия за это «я в порядке» и за прощение на чужом языке, но написал в ответную: «Что именно тебе нужно было?». Ответ приходит незамедлительно: «Подумать». Виктор презрительно фыркает и безжалостно по отношению к хрупкой подростковой психике и в целом сложному характеру Плисецкого, будучи однозначно уверенным, что прав, написал: «Раньше надо было думать». Плисецкий прочитал, но ничего не ответил, верно, будучи ужасно разозленным на эту фразу. Ну и пускай. Заслужил. Может быть, это научит его думать прежде, чем что-то делать.

***

Кацуки Юри теперь в порядке или мастерски делает вид. Он просит Виктора погулять вечером по берегу моря вместе, нервно заламывая руки (ожидает отказа?), и Никифоров интересуется, не скажется ли отрицательно мрачная картина ночного моря и тяжелого неба на впечатлительном японце. Юри уверяет, что нет, а Виктор просто не в состоянии отказать его маленькой человеческой просьбе. Такие пейзажи действительно давят на впечатлительных, а сегодня еще и море беспокойнее обычного, бьет волнами камни, стачивая до гладкости, и расплескивает морскую пену в разные стороны. ― Я не думаю, что это удачный вид. Тебе нравится смотреть на шторм, Юри? ― Хм… ― он не сразу даже осознает смысл сказанного, задумчиво глядя вдаль и подставляя лицо хлестким ударам ветра. Виктору хочется накинуть на его голову капюшон, только его нет. Юри как будто специально заменил свою повседневную куртку. ― С недавнего времени, думаю, да. Здесь очень удобно думать. И по его уверенному тону Никифоров понимает, что Юри не первый раз стоит вечером совсем близко к холодной воде, чьи брызги едва ли не долетают до ботинок, и усердно смотрит на горизонт. Ему хочется уйти отсюда поскорее в теплый дом к вкусной еде матери Юри, потому что обстановка пустого побережья и шторма его угнетает; а еще желание подумать от двух Юриев сразу ― перебор. ― Виктор. ― Да?.. — Виктор поднимает на него взгляд и плотнее кутается в бежевое пальто. ― Если бы у тебя был соулмейт ― и вдруг оказалось, что он тебе не нравится. Что бы ты стал делать? Юри даже не сводит взгляда с моря, когда говорит с ним. Никифоров и раньше замечал за японцем склонность к созерцанию воды, (не просто же так гуляет в обществе фраза «можно бесконечно смотреть на огонь и воду»), но он никогда не делал это так… серьезно. Без восхищения, как раньше, но с мрачной решимостью во взгляде. Это пугает. Виктор ежится от холода, трет ладонями замерзшие щеки и демонстративно дрожит, причитая. ― Юри, пойдем домой, здесь так холодно. ― Ты не ответил на мой вопрос. ― Если отвечу, ты обещаешь пойти домой? ― Да. Виктор хватает его за руку, чтобы быть уверенным в том, что он обязательно пойдет за ним и не останется здесь таким одиноким. ― Если бы я имел метку, то… Я бы, ну… Я бы хотел, чтобы она была с твоим именем.

***

«Старик, Кацудон в Японии?» Новое сообщение от «Русского хулигана» приходит поздней ночью и будит Никифорова противной трелью оповещения. Русский ругает разницу часовых поясов, но все равно тянется к тумбочке и разблокировывает экран, щурясь от яркого света. Промазывая по клавишам, пишет ответ. «Странный вопрос. Зачем ты спрашиваешь?». «Мне нужно с ним встретиться». «Не стоит. Кажется, ты и без того его довел, не знаю только, чем». «Мне ОЧЕНЬ нужно». Капс-лок от Плисецкого и грамотная речь? Выглядит, будто это действительно что-то серьезное. Разрываясь в противоречиях, Виктор скрепя сердце отсылает короткое «Да». ― Плисецкий? В дверном проеме стоит Юри, растрепанный после сна и уставший; он тщетно пытается пригладить непослушные вихры рукой, но, осознавая бесполезность, бросает это занятие. ― Как ты догадался, что это Юра? Кацуки криво улыбается-ухмыляется, будто бы «ох, серьезно? Мне ли не знать». ― Я не могу уснуть, ― говорит он, присаживаясь на кровать слева от Виктора; матрас проминается, дерево коротко скрипит от чужого веса. ― Можно я полежу пока у тебя? ― К-конечно! ― Виктор немного растерян такими переменами, ведь раньше Юри постоянно краснел, как восьмиклассница, и убегал, стоило Никифорову намекнуть на совместную ночевку, но протягивает половину тонкого одеяла японцу. ― Что случилось? ― Рука болит, ― беспечно отвечает Кацуки, и Виктор наконец замечает (с большим удивлением), что он снова надел безрукавку, впервые за то длительное время, когда не носил коротких рукавов вообще. Он трясет той рукой, на которой намотаны слои белоснежных бинтов, судя по их аккуратному состоянию, наложенные совсем недавно. ― Хочешь посмотреть? Виктор сглатывает тугой ком в горле, потому что подобная откровенность от скрытного едва ли не во всем парня как-то даже… напрягает? ― Почему ты показываешь мне их сейчас?.. ― Я просто решил, что сейчас мне действительно все равно. Виктор касается чужого запястья бережно, трясущимися руками, словно это не чужая рука, а хрупкое хрустальное изделие, и распутывает бинты слой за слоем. Он каменеет, когда вместо ожидаемой метки видит багровые шрамы по всему запястью, а подушечка указательного пальца чувствует глубокие борозды. Кажется, его начинает тошнить. Нервно трясет ― так точно. ― Это иногда случается, если ты уже встречал своего соулмейта, — поясняет Юри, и Виктор не может должным образом различить, с какой интонацией. — Не сошлись характерами. Он прокашливается; кажется, отворачивается к окну, — Виктор до сих пор не может перевести взгляда с запястья, — и уже кому-то в кромешной темноте по ту сторону стекла говорит: — Поэтому, Виктор, если у тебя когда-нибудь будет соулмейт, пожалуйста, пускай он будет тем человеком, которого ты никогда не видел. ― Оно… очень больно сейчас? ― черт, Никифоров, ты конченный мудак, поинтересуйся действительно важными для твоего подопечного вопросами, а не тем, что тебя шокирует до глубины души. Эгоист. ― Юрио хуже. Осознание скатывается снежной лавиной и давит ничуть не меньше тонн спрессованного снега. ― Он?.. ― Да. Несколько секунд они просто молчат, а Никифоров не может перестать проглаживать пальцами чужое запястье снова. И снова. (Похоже на тщетную попытку снизить боль.) Рана даже не зажила до конца… ― Мне жаль. Черт, если бы я был немного сообразительнее, я бы… ― Брось, Виктор. Кацуки изворачивается и тыкает пальцем левой руки в пробор платиновых волос: раздражающий, но притягивающий к себе внимание жест. ― Все нормально. Говорит Юри и широко улыбается дрожащими губами, а у самого слезы по щекам ручьями текут, прослеживают линию челюсти и падают брызгами вниз. Виктор стирает пальцами влагу, Виктор прижимает его к своей груди крепко-крепко, почти до боли, Виктор проглаживает его дрожащую спину широкой горячей ладонью, Виктор мягко прижимается своим лбом к чужому и заглядывает в блестящие карие глаза. Виктор целует его глубоко и жарко, и губы Юри мягкие и соленые от слез.

***

Кусок в горло не лезет совсем как во время какой-нибудь ангины или гриппа, только в этот раз Никифоров абсолютно здоров и даже немного пьян, а вместо противного куриного бульона у него на столе изыски японской кухни, что даже пахнут аппетитно. Иной раз он бы съел это подчистую, а сейчас только хлещет виски на пустой желудок и провоцирует язву: переживающие за здоровье Никифорова близкие его бы за это прибили. Ему кажется, последние пять минут он просто не высидит, сорвется и побежит домой, хотя Юри доступно ему сказал наслаждаться традиционной кухней минимум час, пока он не разберется. Виктор с трудом отсидел здесь пятьдесят пять минут и, кажется, начал напрягать своим нервным видом рабочий персонал. Кацуки сказал, что справится, точно справится в этот раз, потому что все будет иначе. Кацуки сказал, он Виктора не простит, если тот вздумает влезать в их с Плисецким, который должен прилететь сегодня первым же рейсом, дело. Если бы не последняя фраза, Никифоров никуда б не пошел. И Юри никуда не пустил. ― Мистер, все хорошо? ― все-таки персонал он напряг, один из официантов решил поинтересоваться самочувствием посетителя. ― Ага. Я жду тридцати пяти минут, ― и указывает пальцем на резные настенные часы. ― На моих уже тридцать семь. Виктор не знает, заметили ли официанты его беспокойные взгляды на часы и отсутствие новых заказов и специально переставили время на своих наручных часах, чтобы избавиться от него поскорее, но он благодарит человека поспешно и бросается к выходу. Ему дай только повод отсюда уйти. Виктор почти приказывает себе «медленнее, медленнее!», потому что придти в разгар чужого диалога было бы отвратительно, насильно заставляет прогуляться по берегу, чтобы свой приход хоть как-то оттянуть. Его удивление не знает границ, когда в унылом полупустом из-за раннего времени пейзаже его взгляд находит и безошибочно определяет фигуру Плисецкого: в знакомой экстравагантной одежде, сидящего на холодной земле, которая, к тому же, наверняка ткань пачкает, и обхватившего свои коленки, как маленький ребенок. Потерянный ребенок; ребенок, который не знает, что ему делать дальше и который самостоятельно не справляется. Виктор тяжело вздыхает, Виктор все еще немного пьян и плохо соображает, поэтому подходит поближе, чтобы утешить мальчишку, чего бы там ни случилось. Но останавливается и даже пошатывается назад, когда различает черты лица, и взгляд подростка до ужаса напоминает ему Юри в день шторма, мрачно смотрящего словно сквозь горизонт, не замечая никого. Только сейчас не штормит, а холодные ветры не ласкают кожу; сейчас вообще хорошая погода, обещающая к обеду стать только жарче. Виктору хочется думать, что это игра света или маленький сбой в его нервной системе, но он, наверное, первый раз видит человека, ― и уж тем более первый раз: Плисецкого, ― который может так равнодушно лить слезы, сам того не замечая. Виктор все еще хочет думать, что ему показалось. Только Плисецкий действительно плачет с видом разбитого вдребезги человека.

***

― Ты пьян, ― спокойно информирует Юри, когда встречает его у входа в «Ю-топию», облокачиваясь о косяк двери. Виктор судорожно ищет на его лице хоть намек на боль или что-то подобное, но ничего не находит. Юри, верно, замечает его потуги, все-таки Виктор сейчас не в том состоянии, чтобы контролировать свою мимику, выразительно приподнимает одну бровь в удивлении и коротко улыбается, стараясь показать, что все у него в порядке. Он запрещает ему говорить, потому что когда Никифоров приоткрывает рот, чтобы выпустить бессвязный поток взволнованной речи, Юри поднимает одну руку, — правую, — вверх и задирает рукав кофты. Шепчет: ― А я свободен. На месте борозды шрамов у него идеальная чистота. Пустое запястье. ― Видимо, кто-то свыше решил дать мне второй шанс и убрал именно шрамы. Метки там уже не было. Это почти чудо, рука зажила так быстро. Я все еще не понимаю, зачем и почему, но… По-моему, оно здорово. ― Ю… Кацуки затыкает его снова, касаясь указательным пальцем губ и проводя кривую линию, прежде чем оставить на губах Виктора жаркий поцелуй, сделав его, и без того ошарашенного и выбитого из привычной колеи, полностью безоружным. Юри наклоняется к его уху и жарко шепчет, вызывая волну мурашек по всему телу: ― Может быть, однажды у тебя появится метка с моим именем. Виктору кажется, сейчас он безгранично счастлив. С этой минуты рождается долгое, трепетное ожидание своего соулмейта.

***

Однажды глубокой ночью, влажной как в тропиках и отчего-то туманной, на его правом запястье колкими иголочками расцветает имя, и Виктору вопреки ожиданиям и собственному мировоззрению хочется сдохнуть. У Виктора на запястье не имя Кацуки Юри. У Виктора на запястье имя другого человека, которого он уже видел.

***

Юри был готов к тому, что придется отпускать, отрывая от сердца. Ему не впервой.