Гарри Поттер и месть Некроманта

      Нарастающий в темноте маленькой комнаты — «камеры» — крик начал оглушать выгибающегося от боли Драко Малфоя. Воя, подросток открыл глаза, из которых текли слёзы. Правая рука горела огнём и пульсировала — на указательном пальце, раскалённое добела, сияло кольцо, плоть вокруг кольца обугливалась с шипением крови. А в ушах стоял шёпот Люциуса: «…сын…»       Не включая магический светильник над головой, Малфой попытался распахнуть дверцу тумбочки, но вместо этого опрокинул её. С тумбочки полетели все вещи — и палочка, и графин с водой, и фотография Джинни Уизли. Со звоном разбился графин. Со стоном Малфой на ощупь, распарывая левую руку об осколки, искал палочку. Ладонь прострелила болью, когда рука сжалась на разбитой рамке. Ругнувшись и отбросив фото в сторону, Драко продолжал ощупывать пол в поисках палочки.       — А-а-а-аххх, — просипел он, сжимая искомое.       Осколки, оставшиеся на ладони, вошли в плоть ещё глубже, когда он перехватил палочку уже за рукоять и прошептал заклинание:       — Акцио зелье Фербелла.       Заклинание вышло совсем плохо, и желанная склянка упала на одеяло рядом с ногой Драко. Отпустив палочку, в очередной раз вскрикнув от боли, он, пачкая кровью зелёный шёлк, взял колбу и рывком, таким, что заболела шея, вырвал зубами пробку. Выплюнув пробку, попавшую, судя по звону, в осколки, Драко выпил зелье. В обожжённых пальцах боль отступила, но левая ладонь стала кровоточить сильнее — зелье лечило ожоги, но сильно разжижало кровь.       Оставив палочку на кровати, Драко встал и, шатаясь, подошёл к двери. С трудом открыв дверь в «камеру», он пошёл к Блейзу. Пока он делал несколько шагов по балкончику опустевшей гостиной, в его голове под болью складывалась картина произошедшего. Малфой знал, почему ему так больно, почему на пальце появилось кольцо и почему в ушах стоял голос Люциуса. Он знал, как Блейз догадался, что он идёт — дверь сама открылась перед носом слизеринского старосты. Не понимал только, зачем Забини проверял собственное будущее в этот спокойный для него вечер.       Блейз ещё не планировал ложиться спать, а в приглушённом сером свете он сидел на кровати перед тумбочкой, которую использовал как рабочий стол, и сосредоточенно водил палочкой над патроном к винчестеру. После его заклинания стальная пуля начала светиться красным цветом.       — Ты поседел, — тихо обронил сын чистильщика, не поднимая глаз на Драко.       Малфой собирался было ответить, но из груди к горлу резко поднялся комок, и он, не сдерживаясь, разрыдался. Боль ни в коленях, на которые рухнул Драко, ни в руках не могла сравниться с тем, что творилось в душе подростка. Размазывая слёзы, сопли и кровь рукавом по лицу, Малфой бился в истерике. Он с трудом смог сфокусироваться и взять протянутый Блейзом флакон. Подгадав момент, когда глубоко вздохнёт, Драко на вдохе опрокинул в себя зелье. Знакомо зачесались зарастающие раны. Под действием зелья осколки выходили из ран и с тихим перезвоном падали на пол.       — Эванеско, — буркнул Блейз, убирая осколки.       — Я видел такое… хмп… дерьмо… — прошептал Драко.       Забини посмотрел на друга, закрыв один глаз. В его будущем Драко всё ему уже рассказал.       — Не рассказывай, — кивнул Блейз, снимая с Драко необходимость проходить через это в настоящем.       — Спасибо… — успел прошептать Малфой и снова, под тяжестью воспоминаний, зарыдал навзрыд.       С мольбой в глазах Драко смотрел на друга и, не сдерживаясь, рыдал и выл. Блейз пробурчал что-то нехорошее и в полутьме, достав откуда-то бутылку, протянул её Малфою. Тот хлебал бренди, как воду, большими, жадными глотками. Забини мельком подумал, что Драко даже вкуса алкоголя не чувствует. Когда Малфой в очередной раз всхлипнул и оторвался от бутылки, он передёрнулся всем телом и сморщился.       — Гадость-то какая! — прохрипел он. — Х-Х-Х-ХЭП! — и, зычно всхлипнув, с трудом втянул в себя воздух.       Блейз молчал и с пониманием смотрел на друга. Малфой попытался сдержать слёзы, но от этого разрыдался ещё сильнее. Блейз обнял друга за плечи, стараясь поддержать в этот нелёгкий для него момент.       — Это не пройдёт никогда, но ты научишься с этим жить, — Забини не стал врать другу.       — Лучше б ты его убил. Быстро и без мучений, — прошептал Драко, смотря в глаза друга, всхлипнул и приложился к бутылке.       — Ты чего пил? — спросил Блейз.       — Фербелла, шестое, противоожоговое.       — У тебя почки откажут. Его нельзя с алкоголем мешать, — предупредил Забини.       Драко перевёл на Блейза взгляд и уныло, безрадостно улыбнулся:       — Знаю… И это будет сегодня не самая большая моя проблема.       — А завтра?       Драко смотрел на остатки бренди в бутылке, потом ещё раз всхлипнул и вернул алкоголь владельцу. Блейз кивнул и отпил из бутылки. Сипло выдохнув, он вернулся к кровати и убрал бутылку куда-то за тумбочку. Драко знал, что Блейз просмотрел варианты будущего и выбрал лучший. Это не то чтобы успокаивало, но давало бледную тень надежды. Малфой всё же смог взять себя в руки. Всхлипывая, он с трудом сел на пол и облокотился на кровать. Было плохо, просто плохо. На душе было пусто и паршиво, обе руки болели, во рту стояло кисло-горькое послевкусие от бренди, поясницу жгло от смеси зелья и алкоголя.       Драко в очередной раз сипло всхлипнул. В глазах всё ещё стояли слёзы, но, вероятно, он вырыдал всё, что мог. Тихий, монотонный шёпот Забини, вернувшегося к накладыванию заклинаний на пули, не успокаивал, не отвлекал, но вместе с этим шёпотом продолжалась жизнь вокруг Драко. Закрыв горящие от слёз глаза, Драко от отчаяния повесил голову. Перед глазами Малфоя появлялись воспоминания:       …Ему пять, и отец катает его на игрушечной метле, Драко, совсем маленький, визжит от восторга, машет руками, каждые пять минут едва не падая из-за этого с игрушки… Руки отца неизменно удерживают его…       Всхлипнув, Драко продолжал сидеть, роняя слёзы на болевшие руки.       Кап! — одна из солёных капелек упала на кольцо.       Фамильное кольцо Малфоев уже остыло, и физическая боль потухла под действием бренди и лечащих зелий. Слёзы вымывали боль из души, и, осознав, что ему становилось не то, чтобы легче, но приемлемо, Драко не сдерживался.       Время замедляло свой ход. Блейз продолжал заколдовывать пулю за пулей, Драко всхлипывал, магический светильник под потолком «камеры», казалось, становился темнее. Боль в руках чуть пульсировала в такт шёпоту Забини. Впадая в какой-то транс, Драко только всхлипывал, ронял слёзы и прокручивал воспоминания:       …Вот перед первым курсом в Хогвартсе Драко, Нарцисса и Люциус на Лазурном берегу во Франции… Отец, улыбаясь, смотрит, как Драко ловко плывёт, рассекая лёгкое волнение моря…       …Ему семь, в торжественной обстановке отец вручает ему первую волшебную палочку…       …Ему три… Отец величественно сидит в кресле в гостиной, рядом, в соседнем кресле, Нарцисса.       — Экспекто Патронум, — произносит при взмахе палочкой Люциус.       Драко с неудержимой радостью вбегает в облако серебряного дыма, в котором ему так же спокойно, как на руках у мамы… Он смеётся и прыгает от переполняющего его восторга…       …Ему шесть… Это его день рождения… Его рука в руке Люциуса. Они идут по Косому переулку в магазин волшебных игрушек…       Когда над его головой раздался громкий щелчок и тихое ругательство Блейза, Драко вздрогнул и сбросил с себя оцепенение. Забини перебирал револьвер. И громко щёлкнул курком.       — Много времени? — хрипло спросил Драко.       — Много, — подтвердил Блейз.       В голове зашумело, когда Драко встал и прижал руку к болевшей пояснице:       — Утром подойду к Помфри.       Пошатываясь, он пошёл к двери «камеры». Уже ухватившись за ручку, Малфой замер и хотел было обернуться.       — Я спрошу… — неожиданно тихо, с непонятной обречённостью в голосе обронил Блейз, «увидев» просьбу Драко.       Медленно кивнув, Малфой вышел в кромешную тьму гостиной. Когда за ним закрылась дверь, Блейз достал кольт «Миротворец», тот самый, с которым замер на картине Отто Забини. Откинув барабан, Блейз прокручивал его, прислушиваясь к щелчкам. Отсчитав три щелчка, он вытащил патрон из каморы барабана и, зажав его в пальцах, долго смотрел на чуть светящуюся надпись — «Люциус Малфой». Пальцы Блейза предательски дрожали, выдавая нервное напряжение подростка. Повинуясь направленной в именной патрон магии, надпись исчезла, а затем пуля налилась синим светом. Убрав патрон в коробку, Блейз вернул барабан на место, покрутил револьвер на пальце, как заправский ковбой, и, мрачно смотря на дверь, пропел:

Каждый верит, Что в полотне жизни сам Выбирает по нраву нить. Только вот у судьбы Есть на всех свой план, Невозможно ей угодить. Её мудрое сердце и добрый нрав — Это сказки для простаков, Ведь она не уймётся, не обокрав, Оттого мой девиз таков: Делай то, что должен, Будет то, что будет, Кто-то тебя поддержит, Кто-то тебя осудит, Главное — мир уже Не забудет!

(Рок-Опера «Орфей» — «Будь, что будет»)

      — Не забудет… — со вздохом прошептал Блейз и, не раздеваясь, лёг спать, сунув револьвер под подушку.

***

      По знакомому запаху лечебных зелий Гарри определил, что он снова оказался в Больничном крыле. С соседней койки раздался звук разворачивающегося пергамента. В кромешной темноте Поттер даже не сразу разобрался — открыл он глаза или нет.       — Вам не кажется, мистер Поттер, что вы сюда зачастили? — раздался возмущённо-недовольный голос Гермионы.       — Ну ладно я, милая, — почувствовав, как прострелила щека, улыбнулся Гарри, стараясь немного смягчить Гермиону комплиментами. — Я тут уже прописку получил. А вот что ты тут делаешь? Такой прекрасной, и доброй, и милой девушке не место в Больничном крыле.       — Не поверишь! — Гермиона даже чуть иронично хмыкнула. — Подралась с Джинни Уизли. Её летучемышиный сглаз… — девушку вздохнула, не закончив фразу.       Гарри прислушался к своему телу. Он помнил, как Дин Томас дал ему по зубам. Как потом Рон едва не вбил ему очки внутрь черепа, как потом он налетел спиной на кого-то в гостиной, вспышка боли в спине — и темнота. Сейчас поясница была аккуратно перевязана. А вот челюсть помнила о кулаках гриффиндорцев.       — Что произошло? — спросил он.       — Ну, если всю историю рассказывать, то приблизительно так, — начала Гермиона. — Ты же помнишь, мы выяснили, что в школе были шпионы.       — Да.       — Ну вот. Часа три назад они покинули школу. Ушли, как говорится, громко хлопнув дверью. Семикурсник с Когтеврана оказался вампиром. Он поджёг стойбище кентавров и выманил Дамблдора и Зелёного из школы. Парнишка, тот самый из поезда, с Пуффендуя, оказался вором и пытался что-то украсть из кабинета директора, но не смог — ему Леккс помешал. Точнее, им. Ему и девушке со Слизерина. Помнишь, там тихая такая была, старостой стала. В этом году.       — Да, была такая, — кивнул Гарри, вспомнив разговор в купе Хогвартс-экспресса.       — Ну вот. А та самая Элизабет Романо, девушка с особо выдающимися формами, на которые так запал Рон, пыталась тебя убить. Причём самым простым методом.       — Ножом?       — Да.       — Вот. Попутно они же создали отличную шумиху в гостиной Гриффиндора. На Рона, Дина, Джинни вампир навёл морок. И они напали на нас.       — Рон сказал что-то похожее на «они мне ещё и память стерли», — Гарри вспомнил, как его бил Рон и что он точно тогда сказал.       Гарри не хотел, чтобы Гермиона сейчас нервничала из-за этого. Будто прочитав его мысли, девушка хмыкнула в темноте:       — Мне Джинни вообще заявила, что я увела тебя у неё!       — Надо что-то решать. И с нами, и с Роном, и с Джинни… — начал Гарри. — И открыто поставить все точки над «i».       — Морально это убьёт Джинни, — предупредила Гермиона. — Я не хотела бы повторения такого сражения.       — И Рона, видимо, тоже, — вздохнул Гарри. — Хотя по поводу сражения — в следующий раз ты будешь готова к нападению, — постарался пошутить он.       Ситуация складывалась так, что сейчас им придётся выбирать, что ставить под удар. Дружбу или отношения. Гарри понимал, что его дружба с Роном никогда не будет такой, как раньше. Да и с Джинни тоже. Точнее, наоборот — в первую очередь с Джинни. В тишине раздался шелест пергамента.       — Ну, Рона Леккс чуть образумит, — уверенно сказала Гермиона. — Он сейчас этим занимается.       — Откуда такая точная информация?       Ему на грудь упал знакомый пергамент. Чуть фосфоресцирующие в темноте знакомые линии, между которыми передвигались подписанные точки…       — Карта Мародёров! — вскрикнул Гарри. — Как?! Откуда?! — он терялся в словах от радости, забыв о боли.       — Карта раскрыла бы настоящие имена шпионов. Поэтому первым делом вор украл её у тебя. А когда в гостиной Пуффендуя его вещи разбирали студенты, со Сьюзен оказался Невилл… Он признал в пергаменте твою карту — он видел её у тебя в Выручай-комнате в том году. И принёс сюда, знал, что эта находка обрадует тебя.       — Здорово! Круто! — радовался Гарри, просматривая карту.       Вот Дамблдор у себя в кабинете с МакГонагалл, Спраут, Снеггом и Флитвиком. Вот в гостиной Слизерина почти все студенты сидят по своим комнатам. Вот Невилл и Сьюзен идут по коридору в сторону гостиной Пуффендуя. Вот около совятни крутится Джиневра Уизли.       — Она! — всё ещё не мог поверить Гарри, крутя пергамент так и эдак.       В гостиной Гриффиндора, в одной из спален, две точки застыли друг напротив друга. Рональд Уизли и Леккс Дизлеспи. Поттер смог только тяжко вздохнуть. Он понимал, что дружба дружбой, но их команда дала трещину. Он боялся потерять друга, но болевшие скулы и тот взгляд, полный ненависти, утверждали, что дружба и так под большой угрозой. Гарри догадывался, что внимание Рона неоднократно переключалось на Гермиону, что и было проверено на гулянке в честь победы гриффиндорской команды. Поттер понял, что никому, никогда и ни за что не отдаст Гермиону. И встанет на её защиту даже от Рона.       Судя по карте, точка около совятни устала вертеться волчком и села на ступеньку. Гарри понимал, что Джинни неравнодушна к нему — он ловил её взгляды. Причём всё чаще именно тогда, когда она была с Дином. С Дином Томасом, который буквально минуту назад исчез с карты, зайдя в Выручай-комнату…       Гарри лишь ещё раз тяжело вздохнул. Он понимал, что им придётся принимать очень непростые решения.

***

      — Слёзы феникса — это лучшее средство, — смотрела Дана на руку Леккса.       Они сидели в гостиной Гриффиндора и обсуждали произошедшее. Флейтист уже поведал о своём сражении с Убийцей. В гостиной стояла тишина — младшекурсники, напуганные произошедшим, старались не шуметь, а старшекурсники шёпотом обсуждали события. Кто, кого и за что? Когда до диванчика, где сидели Дана с Лекксом, долетали отдельные фразы, Леккс морщился, как от зубной боли — версии были не то, чтобы далеки от истины, но подача информации, эпитеты и сравнения оставляла желать лучшего.       Леккс пытался что-то наиграть на своей флейте, которая оказалась ещё и катаной, но нервничал и сбивался. Дана, чувствуя это напряжение, обошла диванчик, где они расположились, и положила руки на плечи парню. Пальцы девушки начали свой танец, разгоняя напряжение из плеч флейтиста. Дана не видела, как в первый момент, когда она начала массаж, по щеке Леккса прокатилась слеза, полная скорби.       Прошло минут десять, прежде чем Дана остановилась и села рядом с Лекксом. Флейтист сидел с закрытыми глазами, а на лице не проступали никакие эмоции. Дана Хорнер часто задумывалась, о чём Леккс думает в таком состоянии? Об убитой жене? О самом себе? Или, может быть, о ней, о Дане?       Открыв глаза, Леккс тепло улыбнулся Дане и встал:       — Пойду, поговорю с Роном.       «Спасу чужое счастье, раз не смог спасти своё», — добавил он про себя.       — Удачи, — улыбнулась ему Дана.       Леккс, машинально перехватив поудобнее флейту, пошёл в спальню. Когда он открыл дверь, его встретила непривычная тишина — Невилл был со Сьюзен и ещё не вернулся в гостиную. Дин вылетел из гостиной и сломя голову побежал по коридору. Симус хотел было догнать друга, но через пару минут с одышкой вернулся и плюхнулся с книгой в кресло у окна.       ХП! — раздалось из-за опущенного балдахина кровати Рона.       Леккс осторожно подошёл и приоткрыл тяжёлую ткань. В лицо ему ударил противный запах алкоголя.       — За… Зажжёшь Лю…мос, я и тебе в глаз дам, — пьяно картавя, предупредил Рон.       — Поговорим? — спросил Леккс в надежде, что Рон не так сильно накидался и способен вести диалог.       — О… чём? — из темноты в блёклую полосу света, проходившую через щель в ткани, выплыло лицо Рона.       Леккс не знал, что после того, как он вылетел из гостиной, Рон успел ещё и с Невиллом подраться, и теперь под левым глазом Уизли налился «фонарь».       — О том, что произошло.       Рон отхлебнул из бутылки и откинулся на подушку. Леккс отодвинул балдахин и с жалостью смотрел, как его друг изводит себя.       — Выпьешь? — смотря вверх, в темноту, спросил Рон.       — Нальёшь — выпью, — осторожно ответил Леккс.       — Акцис… Ацисс… Ак… Ик! — попытался колдовать Рон, вероятно, в неудачной попытке призвать стакан. — Тьфю! На, пей так! Я не заразный!       В грудь Леккса уткнулась бутылка огденского. Леккс лишь едва пригубил и старался как можно незаметнее передёрнуться от омерзения.       «И я искал спасения в крепком вине от историй, что ветер рассказывал мне*», — с болью подумал Леккс.       Под аккомпанемент всхлипываний Рона на Леккса набросились собственные воспоминания.       Вот отец, взрослый крепкого телосложения, пытается отнять у Леккса бутылку коньяка «Наполеон» на третий день после бойни в Шармбатоне. Он отмахнулся от отца, и с его пальцев сорвались молнии пси-энергии. Отца кулем отбросило к стене. Не проронив ни слова, он с трудом встал и просто вышел из комнаты. Спустя пару дней Леккс, мучаясь дичайшим похмельем, которое от истерики стало совершенно невыносимым, сам ломился в дверь к отцу:       — Мне надо выговориться… Коньяк не помогает ни черта… Пожалуйста…       — Леккс, — внезапно начал Рон, возвращая друга в реальность. — Вот ты ответь мне. Я что, проклят, что ли? Или я урод?       Леккс с трудом вздохнул. Он понимал, что здесь и сейчас всё будет не так, как было в кабинете отца, когда он, захлёбываясь слезами и заламывая руки, выл и кричал: «За что?!», «Почему она?!», «ЗА ЧТО ЭТО МНЕ?!»       — Нет, ты нормальный. Совершенно нормальный. У тебя отличное чувство юмора, Рон. Ты хороший друг…       — Этот хороший друг отметелил сегодня великого Гарри Поттера! — желчно ответил Рон и пьяно засмеялся. — Мальчика-которому-всегда-везло! — добавил он со злой завистью в голосе.       — Не надо тебе так, Рон. Ты сейчас под мухой…       — Под мухой?! Да, я пьян! — возразил Рон, перебив Леккса.       — Ты будешь завтра, а скорее, послезавтра очень жалеть, что сказал так сегодня. И в первую очередь стыдно тебе будет перед самим собой.       — Да неужели! Посмотри на меня, Леккс! До чего я докатился? Пока у всех остальных получается и хорошо учиться, и играть в квидддич, и с девушками общаться, я раз за разом попадаю в какую-то хрень, жопу, неудачу! Что бы я ни начинал, я выставляю себя, как клоун.       — Нет, Рон, ты не клоун, — давая другу выговориться, Леккс старался осторожно отвечать, смутно представляя, что творится у него в голове.       Вот только он, Леккс, не профессиональный психолог, как Максимиллиан Дизлеспи. Да, и что греха таить, он бы с радостью сейчас присоединился бы к Рону Уизли. Его тоже разрывало изнутри — и скорбь по погибшей семье, и чувство верности, запрещающее ему строить отношения с Даной, и чудовищное желание быть просто счастливым. Вернуться сейчас в гостиную, целоваться с Даной и потом, утром, смотреть, как она сопит, прижимаясь к нему во сне.       — Нет, Рон, ты не неудачник, — выдохнул Леккс.       — Тогда что со мной, блядь, не так?! — ожидаемо взорвался Рон. — Что я за кретин такой, что не могу нормально ни с кем общаться? Парвати, Падма, Гермиона…       Леккс глубоко в душе хмыкнул. Если с Парвати — да, Рон облажался, то две другие девушки явно никаких не то что признаков, даже тени интереса к Рону не показывали.       — Что за нахрен, скажи мне, Леккс Дизлеспи? Что? За? Нахрен? — Рон оторвался от подушки и даже, взяв его за грудки, хотел было в порыве чувств потрясти, но вместо этого обречённо бросил и махнул рукой. — Я всегда был в тени Гарри Поттера, всегда сначала бежали к нему, а я был даже не как запасной вариант, а просто, чтобы место занять!       — Ты зря так думаешь.       — Что зря? Что зря?! — закричал Рон. — Это всё близнецы подстроили, чтобы мы начали с Парвати встречаться. А потом я всё упустил. Просто взял и слил…       — Не слил, тебя подставили и не один раз… — хотел вставить слово Леккс.       — Да, не слил! Просто по собственной дурости и идиотизму! Всё порушил! Идиот рукожопый! Хотел подкатить к Гермионе, вышла такая глупость… Думал, раз она с Крамом встречалась, постараюсь выглядеть постарше, покруче, поопытнее, а вышло… ААА! — уныло махнул Рон и икнул. — И вот так раз за разом… При… ик… инь… — он хотел продолжить, но затих и молча перевёл на Леккса затуманенный взгляд.       Леккс поразился тому, как Рон мог выглядеть так жалко — скукожившийся, поникший, с затравленным взглядом, он лишь ещё раз отхлебнул из бутылки. Леккс не знал, что ему сказать, чтобы поддержать. Врать, что всё будет хорошо? Сказать, что если он упадёт духом, лучше ему точно не будет? И не будет, и не станет. Сказать, что всему своё время?       Леккс сам в это не верил. Бред это полный: если ты опоздал к старту, значит — опоздал. И ты или догоняешь лидеров, рвя себе жилы, выжимая из себя все два раза минимум, или ты продолжаешь отставать и смотреть, как лидеры купаются в славе и упиваются победой. И это тоже убивает. Жизнь никогда не даёт второго шанса в одном и том же. Второй раз жизнь даёт не шанс, а возможность себе поглумиться над глупостью и наивностью опоздавшего к старту. Вот и приходится кусать локти ночами, срывать весь негатив на мишенях в зале, а потом улыбаться так, чтобы окружающим даже в голову не пришло, что у тебя не всё хорошо…       «И это не бред, что нас не убивает, то делает сильнее. Нет, не сильнее — толстокожее, замкнутее, злее, циничнее, изворотливее, скрытнее, — подумал Леккс. — Лучше б убило», — опечаленно ухмыльнулся он.       Он и сам в себе-то не мог разобраться, а сейчас хотел помочь другу. Ну как помочь… Хотя бы сделать так, чтобы Рон и Гарри ещё раз не подрались.       — Рон. — Обиженный, пьяный взгляд сфокусировался на заговорившем друге. — Жизнь — сложная штука. Бывает, что в ней многое складывается не так, как бы нам хотелось…       Смех Рона, безрадостный, пугающий своим отчуждением, прервал Леккса.       — Многое, говоришь… Всё, Леккс, всё, всё складывается не так. Посмотри на меня — я родился шестым в не самой богатой семье. У меня не было шанса блистать в новых вещах, я донашивал их за старшими братьями. Я даже тогда жил в их тени. Способности Чарли, дружелюбие Билла, исполнительность Перси, позитив близнецов. Даже когда мы были все вместе, я был лишь жалкой пародией на них. Смотри, что Чарли, что Билл — они всегда привлекали к себе внимание, как будто инкубы какие-то. Фред и Джордж вообще душа любой компании. Даже Перси, — глаза Рона наполнились слезами. — даже он встречался с Пенелопой Кристалл. ААААА! — не сдержался Рон и взвыл от собственного отчаяния. — Как я вам всем завидовал! Старшим братьям, Невиллу, Дину с Джинни, даже тебе, Леккс! Тебе повезло с Даной! — от бурливших в голове эмоций он явно трезвел.       Рональд не заметил, как пальцы Леккса с такой силой сжались на флейте, что она заскрипела, а вся кисть стала белой. Рон, сам того не ведая, ударил Леккса если не в самое больное место, то очень близко.       «Дана — золотой человек», — мысль о девушке одновременно окатила душу Леккса и злобой на себя, и теплом к мисс Хорнер.       — Рон, ну не у всех не всё и не всегда было так радостно… — стараясь не скрежетать зубами, выдавил Дизлеспи.       — Почему я тот, у кого это, мать его, не так радостно, не так, как у всех?! Пытаюсь только построить хоть какие-то отношения, и что я получаю? Насмешки? Я даже в первый раз с девушкой сексом занялся потому, что это была чья-то игра, а не из-за чувств! Что ты хочешь мне ещё сказать о моей удачливости в жизни?       Леккс молчал. В голове не к месту крутился образ Шарлин — как, задорно смеясь, девушка стягивала с него футболку, и как они были тогда безумно пьяны своими чувствами.       — Ладно, я думал, что сейчас всё хоть как-то устаканится в Хогвартсе, и я попробую с Гермионой, ну, поговорить… А вместо этого я покатился в какую-то жопу — Падма, а через пару дней знаешь, что я увидел? Знаешь?!       — Догадываюсь, — уныло подтвердил Леккс.       Он даже знал, почему Рон увидел то, что увидел. И это снова оказалась изящная многоходовка. Нет, Леккс знал, что морок вампира упал на плодородную почву в его душе. И не мог до конца себя простить, что не смог противостоять вражеской магии.       — Гарри и Гермиона в одной постели. И они мне стёрли память. Как так-то, суки?! — яростно взорвался Рон. — Почему, как только я хотя бы мысль допускаю ну хоть как-то наладить контакт с девушкой — она оказывается занятой. Что за пиздец?! — взвыл Рон под конец своей исповеди.       — Я не знаю, что тебе ответить, Рон. То, что это пройдёт? Или то, что из твоих проблем сейчас самая большая — это разговор с Гарри Поттером? Или то, что пока ты не возьмёшь себя в руки, ты действительно не выберешься из этой, как ты её назвал, жопы. Я сейчас выйду, а ты лучше всего подумай, как тебе жить дальше. Жизнь это твоя — тебе и делать в ней выбор. Хочешь пить и терять друзей? Пей! Хочешь упиваться собственной слабостью и малодушием? Вперёд! Тебя никто не осудит. Просто потому, что некому будет осуждать — ты очень быстро останешься один. Просто подумай о том, как ты сам будешь жить дальше, своей головой.       Леккс уже развернулся, чтобы выйти из комнаты, когда за его спиной раздался грустный голос Рона:       — Леккс, у тебя бывает ощущение, что ты падаешь в пропасть? Не когда засыпаешь, а вообще? Что твоя жизнь летит под откос?       — Раньше было, — соврал Леккс.       — А как ты от этого избавился?       — Верю, что это иллюзия, что это мне только кажется. Думаю о хорошем, о друзьях, о музыке, вспоминаю свои успехи, радуюсь вашим успехам… — называл Леккс приёмы, которые на самом деле никак ему не помогали.       — Это хреново, когда твои мечты сбываются у тебя на глазах, но не с тобой… — утвердительно сказал Рон.       Второй раз за десять минут Рон смог случайно попасть по самому больному месту Леккса.       — Не завидуй… — опустив глаза, Леккс смотрел на флейту. — Зависть не доведёт до добра.       В ответ Рон лишь безрадостно хмыкнул и отхлебнул из бутылки.       Леккс медленно и долго выдыхал. Если бы он сам не прошёл через ситуацию, надломившую его, подумал бы, что Рон — тряпка, но Леккс Дизлеспи хорошо знал, как действительно бывает больно, когда из-за случайности, шального заклинания, какой-то малюсенькой ошибочки, потащившей за собой растущие, как снежный ком, проблемы, жизнь человека летит под откос. И он очень хорошо понимал Рона.       — Мне стоит подумать, да? — Рон потянулся к графину с водой и, пока пил, успел вылить половину на свою пижаму. — Ну вообще в целом?       — Да, — кивнул Леккс и вышел из спальни, оставив Рона в задумчивости.       «И я подумаю…» — мысленно добавил он.

***

      Была совсем глубокая ночь. Артемис сидел в кресле и даже не перебирал струны, а просто их слегка касался — утомлённая сегодняшним днем Таня задремала у него плече. Пуффендуйцы уже разошлись по спальням, а гитарист с девушкой остались ждать Сьюзен Боунс, чтобы открыть ей дверь-картину.       Артемис медленно, чтобы не потревожить любимую, откинул голову назад, на спинку кресла. Сейчас у него было время подумать. Да, охота на кукловода оказалась неуспешной. Узнать в таком же новичке в школе Хогвартс, как и он сам, Рауле Верховене одного из кукловодов Артемис не смог. Уже были известны имена и остальных студентов, оказавшихся кукловодами, как их называл про себя Энтрерри.       «Наверное, потому, что я и сам был здесь новичком, я не старался расценивать всех как врагов», — умиротворённо решил Артемис.       Его не печалили последние события — у каждого своя война, и каждый ответит за себя и свои деяния сам. Таков был один из постулатов неписанного кодекса бродячих музыкантов, воспитанных Учителем. Пусть всё сложилось так, как сложилось. Артемису до сих пор грело душу другое — что тогда он успел в гонке со смертью Тани. Сейчас его не страшило собственное будущее и то, как он должен будет разделить его с Таней. Или оградить Таню от этого будущего. Сегодня, здесь и сейчас, Артемис был счастлив — на плече спала его любимая девушка. Они были в тепле, сыты, здоровы, влюблены и счастливы, а большего им сейчас и не надо.       «Когда-нибудь мы обязательно осядем», — верил гитарист, представляя, как Таня будет нянчить их детей.       Артемис посмотрел на часы и понял, что, наслаждаясь моментом, он пропустил время встречи. Осторожно он пристроил Таню на кресле, а сам пошёл открывать дверь в гостиную.       Так, чтобы не попасть под пристальный взгляд картины, Невилл и Сьюзен стояли у самой стенки и страстно целовались.       Артемис натянул на глаза свою шляпу так, чтобы меньше смущать подростков, и, чуть покашляв, привлёк их внимание.       — Спасибо, Артемис, — Невилл протянул ему руку.       Этот гриффиндорец — сильный, по-детски добрый, нравился гитаристу. Его рукопожатие было крепким, но не сильным. Именно так пожимал руку Артемиса Ромео, когда они расходились в разные стороны после редких случайных встреч в дороге.       — Не стоит благодарности, — ответил Артемис.       Ни Сьюзен, ни Невилл не относились как-то предвзято к Артемису из-за его неспособности смотреть в глаза. И сейчас гитарист не поднимал глаз, а после рукопожатия сразу отвернулся, давая друзьям поцеловать друг друга на прощание.       — Спокойной ночи. И будь осторожнее, когда пойдёшь обратно, — шептала Сьюзен. — Люблю тебя.       — А я люблю тебя, моя родная, моя нежная и самая-самая замечательная! — ответил Невилл.       Едва шаги Невилла стали затихать, Артемис первым зашёл в гостиную, за ним и Сьюзен. Плотно закрыв дверь, Сьюзен ещё раз поблагодарила гитариста и пошла спать.       А Артемису не спалось. Он хотел было вернуться в кресло, но в нём уже клубочком свернулась Таня. Накрыв её своей мантией, Артемис сел на длинноворсный, приятного песочного цвета ковёр, прямо перед креслом, и откинул голову на сиденье, касаясь при этом макушкой руки Тани.       «Они замечательные ребята, — улыбаясь думал Артемис. — Дружба, любовь, молодость, счастье».       Сейчас, когда над ухом тихо сопела Таня, Энтрерри и сам чувствовал, как его наполняет умиротворение, спокойствие и счастье.       Он был искренне рад, что оказался в этом году здесь. Для него этот год стал поистине переломным, он увидел другой мир, нет, не так — другую изнанку мира он видел и раньше и всегда делал так, чтобы эта самая «изнанка» не «повредилась злом». Он видел радостные семьи, весёлые компании друзей. А здесь, в магической школе, куда ему, как слабому магу, почти что сквибу, компенсирующему слабость своей магии пси-силой, при обычных условиях было не попасть, Артемис чувствовал себя частью, членом такой компании. На каникулах он почувствовал, что, кроме братства, в котором его воспитывал Учитель, есть ещё другая сторона — семья. И в ней отношения между родственниками могут быть ещё более доверительными, более близкими, более надёжными.       Не только за этот вечер, но и за этот учебный год Артемис Энтрерри настолько проникся чувствами любви к Тане, дружбы с Блейзом, уважения к Невиллу, чувством семейной близости, родственности к генералу Торменсу и его супруге, что стал понимать, почему ему нельзя останавливаться в своём пути. И что эти чувства не только сделали его путь гораздо важнее, осмысленнее, но и стали придавать ему сил.       С мыслью о том, что он просто счастлив, Артемис спокойно уснул так хорошо восполняющим силы сном без сновидений.