Почему же так сложно просто жить?

So break yourself against my stones And spit your pity in my soul. You never needed any help You sold me out to save yourself. *** Так разбейся о мои камни И плюнь своей жалостью в мою душу. Тебе никогда не нужна была в этом помощь. Ты продал меня, чтобы спасти свою шкуру. (Slipknot — Snuff)

Еще даже не дойдя до стола, Сэл понимал, что, похоже, темноволосый все еще сидит на том стуле. Пялится в стекло и ждет. Ждет, когда голубоволосый, пересиливая самого себя, сядет напротив и заведет разговор. Возможно, гневный, возможно даже и «ванильный». Рокер уже не знал, чего ожидать от друга, но он уже знал, что можно ожидать от самого себя. В голове все вертелся рой мыслей, достаточно легко выстраивающихся в то, что ему предстоит сказать. И вот, Сэл опустился на стул, не решаясь сначала даже взглянуть на Ларри. Он упер взгляд в белоснежную поверхность стола, будто там, как шпаргалки на экзамене, могли быть какие-нибудь листочки с подсказками, зачем он вообще вернулся и что ему вообще еще нужно от этого идиота? Первым решился завязать разговор сам «виновник» того, что им приходится говорить через толстое стекло с маленьким вырезом, как единственная часть "преграды", пропускающая какой-либо звук. — Я знал, что ты вернешься. — Заткнись и послушай меня. — Лучше тебе дослушать меня. — Ларри слегка огляделся. У него все было просчитано. Он выбрал именно это время только потому что именно сейчас сменялась смена охранников. И вот он момент, которого рокер и выжидал. Почти синхронно охранники, стоявшие около каждого «сектора», проговорили что-то в рацию на груди, уходя к дверям. Из тех же дверей почти сразу пришла и замена, будто лениво занимая каждое место все так же у каждого «сектора». К самому дальнему столу, что и понятно, шли дольше всего. И темноволосый сразу воспользовался таким моментом. — Я правда не хотел, чтобы было так. Я защитил тебя. Они бы тебя убили. Серьезно, чувак, я понял, с кем связался и они заставляли меня делать многое, чтобы не трогали тебя. Понимаешь? Типичные задиры. Прости меня, но это было лишь тебе во благо. — Во благо, говоришь? — Взгляд Сэла, наконец, оторвался от стола. — Лучше бы ты даже не говорил этого. Ты-то думал, что я получу неполный срок до совершеннолетия? Просчитался, дурак. Я буду тут, как ты и сам писал, «гнить» еще целых тринадцать лет. Ты понимаешь, о чем вообще говоришь? Зачем мне сейчас твои извинения? Я уже не тот наивный мальчик с голубыми хвостиками. — Голуболосому, действительно, нужно было выговориться за все эти годы, что он и делал. Но Ларри лишь криво усмехнулся, даже не меняя вальяжного положения на стуле. Охранник только вот успел подойти и встать на свое законное место. — Сэл. Ты ничуть не изменился. Понимаешь ли, это лишь влияние окружения. Ты менялся со мной, ты меняешься и без меня. Но в душе ты, действительно, все тот же наивный мальчик с голубыми хвостиками, который забрал мое сердце одной своей наивностью. — Я больше не куплюсь на твои «слова любви». — Я и не покупаю тебя. Носитель протеза хотел было сказать что-то еще, но тут охранник, сделав лишь короткое движение рукой, закрыл даже и маленькое окошко в бронированном стекле, прерывая разговор, показывая, что время посещения кончилось. Голубоглазый спокойно наблюдал, как Ларри, будто специально медля, поднялся со стула, взглянул в глаза, как он сам все еще считал, своего друга и удалился вместе с мужчиной, так невовремя оборвавшим разговор. Голубоволосый глубоко вздохнул, чувствуя, как и его толкает в плечо охранник, лишь сейчас подошедший и понявший, что разговор, все равно, уже закончился. Сэл встал и покорно направился обратно к двери, вновь выходя в чертов двор и прокручивая в голове лишь короткую фразу. «Все тот же наивный мальчик с голубыми хвостиками».